— Не думай, будто Мы не сожалеем, — сказал Сцевола, приводя в порядок бумаги. «Ему надо привыкнуть быть мужчиной». — То, что ты взял роль отца, ещё не делает тебя им, дорогой брат.
— Ты мог сказать… — послышалось из уст Магнуса, — ты мог отступить.
Сцевола посмотрел на мраморное лицо Талиона.
— Перед долгом? Есть ли нечто более святое?
— Да, например, жизнь этого бедного человека. — Магнус повёл головой чуть назад. — Благо его матери, ребёнок его невесты.
— Ты не зришь в корень. — Маска сожаления была у Сцеволы самой любимой, никто и не представляет себе, чего можно добиться напускным сочувствием. — Мы верно служим Закону, но так же, как и ты, скорбим, что не можем его изменить. Встань на Наше место, младший, и подумай, смеем ли Мы пойти против призвания? Мы подневольны. Мы зависим от эдиктов, что исходят от Архикратора, консула или сенаторов.
Его усмешка была полубезумной.
— И хочешь сказать, это тебя оправдывает?
— Нет, — моргнул Сцевола.
— Тогда это просто слова, Гай.
— Ошибаешься.
— Правда? — Брови его взметнулись, и можно было даже подумать, что лицо ненадолго скрасило выражение понимания, однако нет, слишком хорошо Сцевола знал Магнуса. — Почему же?
— Ты знаешь, что нужно сделать, чтобы спасти Амфиктионию.
— Меня беспокоит, что надо сделать, чтобы спасти этого мужика от виселицы. Он не виноват в случившемся.
— Все виновны при консульстве Силмаеза, — спокойным и разъяснительным тоном говорил Сцевола. — Его казнят. Но после Дня сбора урожая. Дозволь разъяснить тебе, почему это так важно.
— Силмаез? — Он всплеснул руками. — Ты обвиняешь Силмаеза в том, что является твоим правом.
— Нашей обязанностью. — Тут ему на помощь пришла статья из закона о преступлениях и судопроизводстве. — Ибо закон гласит, что ежели подданный Амфиктионии обращается за судебной помощью к государству, государство в лице его магистра оффиций или его асикрита не имеет права отказать. Возможно, когда-то давно было иначе, и нерадивые Наши предшественники отказывались от потерпевших в пользу таких, как твой Цецилий, но истинный слуга Богов, Аврелий, заповедал магистрам мстить за потерпевших.
«Тебе пока рано знать, что Мы с ним согласны».
— И ты желаешь отомстить?
— Изменить мир, — смело ответил Сцевола.
— Это несерьёзно.
— Ты видел, что сделал Чёрный Лев с людьми. Он прибил их к колёсам. Ради политики он готов возродить старые ужасы, не меняя новые. Ты читал указ…
— Исполненный твоими людьми? — В голосе Магнуса отгадывалось сомнение. — О да, читал.
— Мы не согласны с политикой консула, но воспретить ему не можем. Как, заметим, не можешь и ты, не так ли? Ведь ни Наше, ни твоё слово не встанет перед могущественным человеком, если он захочет покарать врагов, а жизни плебеев для него, как сорняк среди злаков, ими он воспользуется, чтобы прокормить выгоду.
— К чему ты клонишь?
— Не пора ли объединиться, Магнус? — Маска сожаления сменила маску дружества. — Победить консула и спасти любимых тобою плебеев?
А за глаза подумал: «наказать виновных, свершить справедливость, окончательную и бесповоротную!»
— Громкие слова, Гай, — сказал он, качая головой.
— Почему?
— Тебя не поддержат. Сенат подчиняется Люциусу. Если первый и второй срок он просидел в кресле консула, то просидит и третий.
— Поддержат, если ты встанешь рядом с Нами. Как Валент Аверкрос и его верный друг Камронд Аквинтар. Они изменили Амфиктионию, помнишь? Так и Мы с тобой. — Он вышел из-за кафедры и взял Магнуса за плечи. — Как братья, которым суждено править!
Брат откинул его руки.
— Мне никогда не нравились твои речи.
— А ты понабрался плебейщины, — вырвалось у Сцеволы. Гладкий и дружелюбный тон обратил это в шутку.
— И то верно. — Проблеск улыбки на лице Магнуса. — И ты хочешь сказать, что наша победа позволит прекратить казни? Ты, который годами боролся с преступностью, готов вот так отпустить Цецилия, якобы преступника?
— Будь Мы магистром оффиций, его ничто не спасло бы от казни, — полуправда лучше, чем ложь, — но ставши консулом, Мы высочайшим указом отменим этот закон.
— Есть то, что спасёт и сейчас. Я пойду к квестору, — засобирался Магнус. — Обжалую решение преторов. Хочешь ты или нет.
— Стой, ты думаешь, спасение одного плебея принесёт благоденствие многим?
Магнус замешкался. Вдумчивым взором посмотрел на него.
— Даже жизнь одного бесценна.
«Боги, не наказывайте его, ибо не знает, что говорит!..»
— Верно, и более того, Божества считаются с каждым, — солгал Сцевола. — А значит, никто не может быть убит иначе, кроме как после божественного волеизъявления.
— И снова твои боги…
— Они и твои тоже.
— Мои боги — это оскорблённые, — голос Магнуса треснул, — оставленные государством, униженные нищетой. Это боги отца, деда и прадеда.
Но отец служил Четырём, вспомнил Сцевола. Брату думается, что на его стороне прошлое, однако, он лжёт. Магистр не отрицал, что и сам лжец, ложь есть великое оружие в руках Богов, если пользоваться им во благо, оно приносит пользу — но кто лучший из лжецов, он или Магнус, ещё следовало проверить.
Солнце прорвалось через облака и осветило суд. Скульптуры бросили тень, обсидиановый стол поглотил её.
