После этого мне хотелось сходить к реке, чтобы помыться, но я погрузился в тяжелый сон. Душа покинула тело и улетела в темные небеса. Там, стоя на безграничной льдине, я узрел огромную пустоту, которая нашептала мне о Несотворенном и его безжалостной, всеохватной силе. И показала, что Архангел подобен мошке на спине слона. С тех пор я спрятал противоречивую истину в глубинах души, чтобы другим этосианам не пришлось страдать, живя на этой земле, по крайней мере до тех пор, пока нас не погрузит в нее Конец времен.
Это мешало вере. Но я старался изо всех сил. Старался верить в лучшее, и все равно это привело меня сюда.
Доран поспешил вниз. Стены были влажными и зелеными. Другого выхода отсюда все равно не было, и я последовал за Дораном. Проход извивался как винтовая лестница, покрытая известковым налетом и сталагмитами, и уводил нас все глубже.
Врата, так их звала Саурва. Быть может, это просто слово. Как и Зачинатель, и все другие способы, с помощью которых мы пытаемся понять самих себя в свете непостижимого.
Мы шли дальше, погружаясь в бездну. Наверное, мы опустились глубоко под храм Хисти. Даже если бы гулямы знали путь, они все равно не догнали бы нас.
А потом мы вышли на гудящий ветер, к оранжевому огоньку, пламенеющему вдали. Мы поспешили к нему, словно нас подгонял прохладный ветерок у ворот в рай.
Неровные стены пещеры стали гладкими. Люди, а может быть и джинны, высекли из них простое, ничем не украшенное помещение. Пол выровнялся, и мы вошли в зал. Вокруг клубилась пыль, древняя и торжественная. Стены, пол и потолок были покрыты огромными известковыми плитами, испещренными рисунками в виде кругов внутри кругов. Доран поспешил дальше, и я не отставал.
Впереди оказалась такая же огромная дверь, как дверь в храм Хисти. Мой сын поднял светящуюся руку, и я увидел кровавые письмена, змеящиеся по темному камню.
– Вот и пришли, отец. – Он повернулся ко мне и попытался улыбнуться, дернув уголками губ. – Я выполнил свое предназначение, теперь твоя очередь.
По напряженности и печали в его голосе я понял, что в этих словах скрывается нечто ужасное.
– Что за предназначение, сынок?
– Ты Зачинатель, а я… – Он приложил руку к сердцу. – А я – ключ.
– Ты можешь быть тем, кем решишь сам. Ты сам решил, что это твое предназначение? Или кто-то другой за тебя?
– Ты же знаешь, я не такой сильный, как ты. Меня пытали. Но «пытка» – это еще мягко сказано. Меня заставили посмотреть на солнце и увидеть, что поддерживает в нас жизнь. И тогда я… стал чем-то большим, чем моя личность, прямо как ты, когда объявил себя Зачинателем.
Я обнял сына. Прижался лицом к его холодной щеке.
– Я лгал, Доран.
– И все же сказал правду. Ты сделал это, отец. Ты Зачинатель.
Он высвободился из моих объятий и прикоснулся к каменной двери.
Кровавые руны на его теле вспыхнули алым. Их рисунок совпадал с тем, что был на двери.
Камень двери стал разбухать, и ладонь Дорана слилась с ним, а кровавые руны на двери засветились.
Я взял его за другую руку и оттащил. Доран вырвался и оттолкнул меня. Я упал на спину. И с вытаращенными от ужаса глазами увидел, как мой сын слился с дверью воедино.
– Доран! Отойди…
Я знал, что уже слишком поздно. Пришлось проглотить отчаяние.
– Я должен стать тем, что создало всех нас. Я должен стать словами.
Кровавые руны на теле сына вспыхивали в одном ритме с теми, что на двери. А потом руны на двери изменили форму, из букв протянулись спиральные линии, напоминающие щупальца осьминога.
– Доран… Не оставляй меня в одиночестве в этом мире.
Он улыбнулся.
– Прощай, отец. Надеюсь встретиться с тобой в раю.
Остатки сына слились с дверью, руны на ней засветились и замерцали, меняя форму и размер, разрастаясь.
Вспыхнул ослепительный свет. Я зажмурился от боли. На веки словно опустилось само солнце.
А когда все закончилось, я открыл глаза, но так ничего и не увидел. Я моргал и щурился, пока не различил смутные очертания какого-то зала.
Каменная дверь исчезла, как и мой сын. На ее месте парили зеленые светлячки. Тысячи светлячков озаряли стены за порогом, стены склепа. А чуть дальше начиналась узкая лестница. Она вела вниз – наверное, к Вратам.
Однажды я сказала Эше: «Если ты не ценишь одну жизнь, то не ценишь никакую». Конечно, я лицемерила. Возможно, временами я и чувствовала себя плохо, но меня не волновали смерти людей, которых я едва знала. А вот Эше думал обо всех. Заботился о них так, что готов был пожертвовать жизнью невинного ребенка ради их спасения.
Я сказала Вафику, что считаю это справедливым, но в глубине души знала, что это еще большее лицемерие. Нельзя убивать ребенка и называть это добрым делом, даже если его кровь спасет миллионы. В глубине души я прекрасно понимала, что это неправильно.
Но я носила свое лицемерие как кафтан. Готова была воспользоваться любым оправданием и причиной, чтобы поддержать свое дело. Я ни к чему не привязывалась и позволяла любому ветру нести себя, лишь бы он приближал меня к трону.
