Мои уши больше не вынесли бы его напрасной мольбы. Трата времени, хотя я все же оказала честь старшему сыну Мансура как переговорщику. Смерть сегодня ждет не их род, потому, несмотря на ненужную демонстрацию смелости, я сомневалась, что они затаят обиду, особенно когда мы нарастили силу. А убийство и порабощение тысяч абядийцев для них не такое серьезное преступление, как обезглавливание Кярсом их отца.
– Ты права, – рассмеялся Хурран. Он вдруг показался таким несерьезным, и в его усмешке было столько ребяческого. – Видит бог, я здесь потому, что знаю. – Еще одна усмешка. – Знаю, что ты пытаешься сделать, Сира. Хочешь выманить гулямов на открытый бой. Думаешь, Кярс и Като выйдут из-за гор, чтобы защитить жителей пустыни, и тогда ты возьмешь их своими воняющими лошадиной мочой руками. – Теперь его смех напоминал истерику. Меня это не радовало, ведь смеялся он надо мной. – Может, я не на стороне своего двоюродного брата, но точно не на твоей. Я уже рассказал ему, что ты пытаешься сделать, и Като согласился с моими выводами. Ни один гулям не покинет Зелтурию, что бы здесь ни случилось.
– Меня это устраивает. – Я скрестила руки на груди, стараясь выглядеть невозмутимой. – Мы повеселимся и без него. Этот Праздник сокола они будут вспоминать тысячу лет… Если только будет кому.
Спина ныла. Я развернулась и побрела к Текишу, вываживающему свою лошадь. Если Хурран прав и Кярс не придет, это будет чистое кровопролитие. Но важно то, что мы можем забрать все богатства абядийцев и использовать их для оживления Кандбаджара, – неплохой итог для меня и для нашего союза. Кроме того, чем чаще йотриды и силгизы сражаются бок о бок, тем крепче становится наш союз. И ничто сильнее победы не разожжет стремление к новой, – мы страхом и кровью творили на этих землях историю. Ни один смеющийся человек не посмеет отрицать роль страха и крови в создании династии.
Мы нырнули под последнее белое облако, растянувшееся на мили, и мне стало тошно при виде стоящих среди поросли йотридов, силгизов и хулителей святых. От панического снижения Кинна сделалось еще хуже.
Кожа Рухи сменила цвет со светло-песочного до оттенка пересохшей коры. Я смотрел на ее лицо и видел подступающие волны ужаса. Ее губы и веки дрожали, а дыхание стало частым и неглубоким.
Я схватил ее безжизненную руку.
– Смотри на меня.
Она отводила взгляд.
– Смотри на меня!
Я сжал ее руку.
Лицо Рухи говорило так много, как не сумел бы сказать язык.
– Я этого не допущу. И Кярс, надеюсь, тоже.
Раздалось улюлюканье – боевой призыв пустынных племен. До небес разнеслось: «Будь прокляты святые!» А потом раздался грохот копыт лошадей, несущихся на шатры абядийцев, треск аркебуз, лязг копий и топот людей, собравшихся на Праздник соколов. Хулители святых были первой линией нападения, а за ними ждали еще тысячи. По меньшей мере два тумена йотридских и силгизских всадников.
– Я не думала, что она так жестока, – дрожащим голосом сказала Рухи, глядя вниз. – За всю историю никто не нападал на Праздник соколов.
Я рывком распахнул ящик с доспехами. Выхватил пластинчатый нагрудник. Он был легкий, как янычарская кольчуга, и надеть его оказалось несложно. Потом я закрепил набедренные щитки и пластины на шее и на груди. Все фрагменты подходили друг к другу, как осколки разбитой черной вазы, становились на место точно так, как показал мне Эбра перед нашим расставанием.
Я натянул сапоги и закрепил их на пластинах доспехов. Наконец, достал и водрузил на голову шлем. Он сел идеально и защелкнулся на шейном доспехе.
Забрало, через которое я смотрел, было прозрачным, как стекло, но сделано из того же ангельского материала. Я все хорошо видел, и при этом глаза были защищены.
– Рухи, есть ли незащищенные места на моем теле?
Она подошла ближе, обошла вокруг, похлопывая и ощупывая доспехи.
– Думаю, ты укрыт мраком, насколько это возможно.
Тем не менее я не привык к такой тяжести. Мне не нравилось, когда доспехи сковывали суставы, это ограничивало и ослабляло движения. Я предпочитал скорость и точность и теперь был вынужден приспосабливаться. Дорогая цена даже за такую защиту.
Рухи указала на цепь абядийцев, выдвигавшихся из задних рядов лагеря на верблюдах и лошадях. Все в пластинчатых доспехах, и каждый нес длинную деревянную аркебузу.
– Они отбиваются, – сказала она. – Но на что им надеяться?
Их так мало, что им оставалось только отдать жизнь ради того, чтобы выиграть время и дать остальным убежать в пустыню, где абядийцы все же могли бы спрятаться. Хотя там особо негде укрыться.
– Кинн! – позвал я. – Мы должны остановить всадников и помочь тем бойцам дать время всем остальным. Высади меня позади цепи верблюдов, а потом доставь Рухи обратно в Зелтурию.
– Я не хочу прятаться за горами, когда здесь убивают моих соплеменников!
– Кто-то должен убедить Кярса прислать гул…
