Я прикусил язык. Это именно то, чего хочет Сира. Для чего еще атаковать абядийцев – обитателей пустыни, живущих торговлей и, судя по всему, поселившихся в Аланье задолго до прочих племен. Глупо приобретать нового врага, если только тем самым не уничтожаешь старого.
– Почему его требуется убеждать? – с неожиданной невозмутимостью произнесла Рухи, и глаза у нее стали спокойными и безмятежными. Словно благодаря фанаа она взяла себя в руки. – Он пошлет своих гулямов. Его отец был одним из нас. Кярс не допустит гибели стольких людей.
– Не уверен.
Мне не хотелось рассуждать о том, что сделает или не сделает Кярс. Я хотел спрыгнуть на песок, обнажить клинок и убивать.
Из-за шума боя трудно было слышать собственные мысли. Грохот конских и верблюжьих копыт превратился в барабанный бой, боевой клич и крики раненых – в мелодию песни. Выстрелы аркебуз, свист летящих стрел и удары копий по щитам, – все смешалось, словно старый музыкант водил зазубренным ножом по струнам.
Когда мы приземлились позади сидящих на верблюдах абядийцев, нас окутали черный дым и вонь крови. Из палаточного городка в сторону барханов устремился поток стариков, матерей и детей. Но я знал то, чего не знали они, – конные йотриды справа и силгизы слева быстро обходят их лагерь. Никому не уйти, если только не двигаться с огромной скоростью.
– Кинн, останься с ней, – приказал я пестрому цыпленку и ступил из лодки на песок. – Уноси ее отсюда при малейшей опасности.
– Что ты собираешься делать? – От тревоги у Кинна округлились глаза. – Ты же видел, как плотно сгрудились всадники. Как ты через них прорвешься? И чего вообще хочешь добиться?
– Сира сделает все, чтобы победить. Нет такого зла, которым она не готова запятнать душу. У нее нет ничего святого и неприкосновенного. – Я схватился за рукоять клинка. – Потому я должен так же зверски обойтись с ее ордой.
Рухи бросилась помогать упавшей пожилой женщине. Даже миг пребывания на земле нес смертельную опасность. Если вражеские всадники пойдут стеной, в суматохе и давке погибнет больше людей, чем от оружия.
Кинн взлетел и когтями ухватил меня за руку.
– Только не говори, что они не смогут тебя окружить и сорвать доспехи. Ты же можешь погибнуть здесь, Кева! Когда ты в последний раз упражнялся с клинком?
– Ты прав, это было давно. Но что мне еще делать? – Я достал Черную розу, ангельский металл мягко скользнул из ножен. С отдаленной дюны силгизские всадники посылали стрелы в абядийцев. – Я не побегу. Не отступлю перед Хаввой.
Я решительно зашагал вперед, разбрасывая песок сапогами. Звуки битвы ненадолго перекрыл испуганный рев верблюдов. Лишь отчаянными усилиями абядийские погонщики удерживали тонкую линию обороны посреди лагеря. Честно говоря, они не могли тягаться с йотридами и силгизами, племенами Пустоши, прирожденными воинами.
Стрела пронзила щеку одного погонщика, брызнула кровь, и абядиец упал. Перепуганный верблюд наткнулся на другого, и второй погонщик с грохотом повалился наземь. Огненным шпилем взвился ближайший шатер, треск огня и крики заглушили все остальные звуки. Я переступил через рыдающую женщину, обнимавшую окровавленное тело ребенка – должно быть, сына.
А потом в мое забрало ударила пуля. Вспышка полыхнула перед глазами, хотя силы удара я не почувствовал. В латный воротник попала стрела и рассыпалась на куски. Я прошлепал по луже из верблюжьей крови и внутренностей, вонь была сладковатой и тошнотворной.
Наконец, я вышел вперед. Аркебузы хулителей святых с небольшого расстояния палили по погонщикам-абядийцам. На доспехах нападавших каллиграфической вязью были начертаны проклятия на парамейском. Прямо передо мной на нагруднике хулителя ослепительно сверкала золотая надпись «Джамшид – предатель», из-за огня за моей спиной она горела еще ярче.
В одежде йотридов было что-то аланийское – перья аргуса, геометрические узоры и насыщенный синий цвет. У силгизов одежда была строже, темно-бордовых тонов, шлемы уже, а жилеты грубее. Это важное отличие – если отгоню их достаточно далеко, мне придется выбирать, с каким племенем вступить в схватку.
Сердце колотилось о пластины доспехов, но я сделал вдох, самый тяжкий за всю жизнь, и пересек разделяющий нас участок. Пули били в ангельские доспехи и сгорали, не причиняя вреда. Глупый йотрид с пылающей в глазах жаждой крови поскакал ко мне, выставив вперед трезубое копье.
Одним взмахом я перерубил копье пополам, а потом ударил клинком в бок лошади и нанес глубокую рану. Йотрид соскочил с бьющейся и визжащей кобылы. Едва он успел приземлиться, я разбил ему лицо латной рукавицей.
Я содрал с него кожу и проломил череп. Размазанный по моему запястью мозг вонял потом, как после ночного кошмара. Йотрид бесформенной кучей свалился в кустарник.
