Я сел в воду и попытался разобраться в нем. Храмы и пещеры – идеальное укрытие. За долгий день сражений я заметил, что большинство дверей в них были закрыты. Крестейцы не могли пробить эти двери из песчаника без бомб или таранов. И даже если бы им удалось, их встретил бы огонь аркебуз гулямов.
Нет, вряд ли она мертва. Но скоро умрет, так же как Кярс, Като и Апостолы, если им никто не поможет.
Где-то среди шатров зарыдала женщина. Верблюды подняли головы, их уши шевелились, пока траурный плач то усиливался, то затихал. Во время осады Растергана женщина плакала каждое утро с такой регулярностью, что я определял по ней время начала своего караула. Я стоял на осыпающейся западной стене и потирал заледеневшие руки, глядя, как Ираклиус завтракает на своем холме и приказывает саперам взорвать нас. Женский плач, от которого поначалу меня бросало в дрожь, стал привычным и почти утешающим. Помню, как я думал, что если переживу эту осаду, то вернусь к Лунаре и проживу остаток жизни в любви и уюте.
Сейчас я мог только посмеяться над тем мальчишкой.
По траве захрустели шаги. Я повернулся и увидел девушку с кровавыми рунами на лице.
К счастью, вода скрывала мою наготу. И все же мне хотелось вылезти и обнять Рухи, такое облегчение я испытал при виде нее.
Она села у края пруда.
Я не знал, что сказать. И, по всей видимости, она тоже.
Рухи поболтала в воде покрытой рунами рукой.
– Ты что-нибудь ел?
– Несколько фиников.
– Ты пробыл в Зелтурии от заката до заката. Ты должен проголодаться.
Я покачал головой.
– Вовсе нет.
– Ты ранен?
– Нет. Где мы?
– В оазисе далеко в пустыне.
Похоже, никто из нас не хотел быть слабым. Я потер щеки. Руки были уже мокрые, поэтому нельзя было понять, плачу ли я. Скорее всего, нет, слишком пусто было внутри.
– Не знаю, пережила ли моя семья все это. – Рухи крепко зажмурилась, но слезы все равно потекли. – Не знаю, жив ли кто-то из Апостолов. Дышит ли кто-то из моих друзей.
Она была родом из этих песков. Какая безмерная трагедия для нее. Конец ее мира. Мне приходилось беспокоиться о судьбе немногих, а у нее были десятки, а может, и сотни людей, из-за которых она должна была переживать до смерти.
– Лат мы принадлежим и к ней мы возвращаемся, – произнес я.
– Даже фанаа не может избавить от этого чувства.
– Возможно, так и должно быть.
– Это даже хуже адской боли от рун.
Я хотел бы сказать, что станет легче. Но это была бы наглая ложь. Может, ей и нужна утешительная ложь, вроде того сна, что подарил мне Кинн. Милосердный обман.
– Сейчас мы можем только сражаться, – сказал я. – Больше ничего не остается. Жизнь превратилась в череду битв, каждая из них порождает следующую. Ты убиваешь врагов, но наживаешь новых, и приходится убивать их. И так по кругу.
– Неужели теперь так и будет?
– Ты всегда можешь сбежать. Или простить. И то и другое – трусость. И зло, каждое в своем роде.
– Прощение – зло?
Я кивнул, уверенный в своей ненависти.
– Это самое коварное зло. Прощать тех, кто губит землю… не тебя ли тогда следует винить в их злодеяниях? Справедливость – единственное добро. И нет ничего справедливее, чем око за око, зуб за зуб, жизнь за жизнь.
Она подняла руки.
– Но я не боец. Не убийца.
– Тогда позволь мне делать это за тебя.
– Я не возложу на тебя такое бремя.
– Бремя? – Я рассмеялся. Какое же это было облегчение. – Я жажду крови, как никогда. Думаешь, мне не нравилось то, чем я занимался от заката до заката? Думаешь, я не радовался, отправляя столько душ в самый холодный ад? Это моя величайшая радость. И я хочу еще.
Она посмотрела на меня так, будто впервые увидела.
– Как ты можешь говорить такое, Кева? Даже святой Хисти сражался только ради защиты. Завоевывал, только когда ему приходилось это делать.
– Ты удивлена? Отец учил меня одному – убивать врагов. Я не смогу не получать от этого удовольствия. Оно почти божественное. По крайней мере, сейчас, когда я точно знаю, что нет иного пути. Не важно, куда я пойду, все дороги заканчиваются кровью.
Я встал, прошел мимо заплаканной Рухи, не скрывая своей наготы, и вернулся в шатер, где завернулся в колючее верблюжье одеяло и лег, намочив все вокруг. Мне не нужна была одежда. Темные доспехи и сабля, вот и все украшения, которые я желал. С ними я наконец смогу убить всех злых людей. Конечно, медленно. Я буду уставать. Но я могу убивать, пока все они не встретят справедливый конец. А у тех, кого защищает само зло, вроде Сиры, я могу убить всех, кого они любят и кто любит их. Я способен сделать их жизнь тюрьмой из боли, как они поступили со многими людьми.
В шатер вошла Рухи и опустилась на колени возле постели, глядя на меня. На кровавых рунах на ее лице блестели слезы, словно алмазы.
– Ты видела Кинна? – спросил я.
Она покачала головой.
– Я не могу видеть невидимое. Но я видела, как он принес тебя сюда, пока ты спал.
– Я часто забываю об этом, – проворчал я.
– Тебе нужна одежда? – Как безразлично она это произнесла. В ней не осталось духа. И все же она пыталась помогать хотя бы в мелочах.
– Думаю, да.
Рухи пошла к маленькому сундуку в углу и вынула белый кафтан длиной до лодыжек.
– Это подойдет?
Я кивнул.
