Эпоха героев полностью

Мои слова повисли в воздухе между нами. Я увидела, как он сглотнул — кадык заметно качнулся вверх-вниз.

— Ты сам объяснял, что риастрад — это своего рода лихорадка, которая поражает в основном драконов-мужчин. Чем сильнее у них связь с огнём, тем труднее им контролировать эмоции. Гнев. Страх… Желание.

В его глазах мелькнула искра. И вдруг — всё раздражение, вся обида, что копились во мне неделями, — исчезли, когда я увидела в них уязвимость.

— Мне нужно, чтобы ты поговорил со мной, Мэддокс.

— Это… Это как будто я сам себе не принадлежу. То есть, я — это я. Я тебя хочу. С тех пор, как впервые увидел. Ты знаешь это. — Я вспомнила тот день в лесу Робабо, когда naidh nac взорвался вокруг нас, разрушил все чары, связал наши души. Ещё до того, как мы узнали имена друг друга. — И всё, что я чувствовал, с каждым днём только усиливалось. Но он…

Он замолчал, не в силах подобрать слова.

— Дракон? — подсказала я.

— Он… жадный. Нетерпеливый. Эгоистичный. Во всём, что я ненавижу. И я знаю: если позволю ему хотя бы каплю власти, если поддамся хотя бы один раз, — я уже не смогу остановиться. Не смогу остановить себя. Потому что в глубине души… я и не хочу останавливаться. Чёрт. — Он вцепился руками в волосы, взъерошив их между рогами. — Я сказал тебе, что ты будешь со мной, когда захочешь. Что последнее слово всегда будет за тобой. Но… А что, если это не так? Что, если в тот самый момент я потеряю контроль, ослепну — и забуду о тебе?

Ай…

Богини, он казался таким растерянным. Сломленным. Не знал, что и думать о самом себе. А я… Я видела всё того же Мэддокса, которого полюбила. Который искал мои улыбки, уважал мои границы, сдерживал себя снова и снова — раз за разом.

— Ты боишься, что дракон, который, на минуточку, и есть ты, заставит тебя сделать то, чего ты не хочешь. Или, что ещё хуже, заставит меня. Во-первых, ты вообще осознаёшь, что само то, как ты изводишься по этому поводу, — уже достаточно? А во-вторых… Как ты можешь забыть обо мне? — Я нашла его руки, переплела наши пальцы. Его взгляд потеплел, в глазах появился влажный блеск. — Этот дракон буквально одержим мной, если ты вдруг не заметил. Скажи, ты помнишь, что я сказала перед тем, как вытащить Орну из камня?

Он посмотрел на меня, и в этих глазах вспыхнул нечеловеческий свет. Я почти могла разглядеть, как внутри него свернулся упомянутый дракон — затаился, настороженный, внимательный.

«Я просто хочу, чтобы ты знал: я приму всё. Всё, что ты дашь. И чего не дашь — тоже. Я хочу узнать тебя — человека и дракона. Мне всё равно, кто из вас будет управлять… потому что в глубине ты всегда остаёшься собой. А ты — чертовски великолепен».

— Помню, — прорычал он, и с его дыханием донёсся запах серы, палёного дерева и угля.

— А помнишь, что ответил мне?

«Ты не представляешь, что я собираюсь с тобой сделать за то, что осмелилась сказать мне это посреди битвы. Но могу уверить — тебе понравится».

Он кивнул — серьёзно, как никогда. Я склонила голову набок, и одно из его крыльев распахнулось, будто инстинктивно пытаясь не дать мне отойти.

— Так вот, я всё ещё жду.

Он сжал мои пальцы. Не сильно — просто как подтверждение бури, что клокотала внутри него. Он смотрел на меня. И смотрел. И смотрел. И вдруг… я поняла, что именно он просит у меня — без слов.

— Ты не хочешь прикасаться ко мне, потому что боишься, что не сможешь остановиться. Но… — я сделала шаг ближе, — а если я прикоснусь к тебе?

Я толкнула его в грудь — мягко, но твёрдо — и провела его те несколько сантиметров, что отделяли его от стены. Крылья зашуршали, скользнув по шершавому камню.

Его взгляд был прикован к моим рукам.

— Твоя комната…

— Здесь вполне подойдёт, — прошептала я.

В другой ситуации я бы увела его за закрытую дверь. Но сейчас… во мне жила странная смесь ощущений. Я не хотела, чтобы то, чего мы достигли — эта честность, это понимание — исчезло за те секунды, что ушли бы на то, чтобы сменить комнату.

И мне нравилось это ощущение — контроля.

Этот Мэддокс — растерянный, уязвимый, доверившийся мне впервые за много дней.

Я принялась играть с тесёмками на его ключицах. Пальцы мягко скользили по узлам, развязывая их один за другим, выпуская наружу всё, что он так долго прятал. Вспышки упрямства, голода, страсти, вожделения… даже благоговения. Всё, что чувствовал Мэддокс. Всё, что он сдерживал. Я ощущала это — и запоминала. Вбирала в себя. И клялась, что больше не позволю собственной незрелости заслонять то, что всегда было передо мной. Что он страдал. Да, по-дурацки. Но страдал. И просил о помощи — по-своему.