Это был очень короткий поцелуй, но именно его запомнил Иван Дмитриевич на всю жизнь. Нежная рука, ласкавшая затылок, причиняла ему жгучую боль, когда опускалась ниже линии роста волос на обожженную солнцем шею. В объятиях слышал Иван учащенное сердцебиение. Миг, в который она принадлежала только ему, оказался важнее всего, что с ним случалось раньше и важнее того, что будет потом.
Обладание желаемым напрочь лишает покоя. Раньше Люба была скорее плодом воображения, чем живым человеком. Всё было по-другому. Не было страха потери. Иван долго не мог заснуть. Мысли путались: – «Что она делает? Нет, не прямо сейчас, а что она затеяла? Это какая-то игра или, может быть, она действительно любит меня? Почему плакала?».
В комнате Ивана было душно и темно. Мелкие капельки пота выступили на лбу. Он стирал их ладонью, но те появлялись вновь и вновь. В постели неуютно и тесно. Ваня поднялся, перевернул подушку и снова рухнул. Легче не стало.
Утром тело ныло, чувствовалась слабость от бессонной ночи. Иван растерянно ходил по дому. Он то примерял рубашки, то оголял торс и сухим бритвенным станком срезал щетинку над верхней губой. На месте усиков появлялись багровые пятна и исчезали, когда он умывался холодной водой. Время тянулось бесконечно долго. Волнение нарастало. Иван отчетливо представлял, как он подойдет к Любе и возьмет её за руку. Она, конечно же, ответит ему улыбкой, и они пойдут гулять. Он будет непринужденно шутить, она звонко смеяться, а поздней ночью он проводит её домой и поцелует.
Полный уверенности в том, что всё будет именно так, как, он это себе представляет, Иван шел по улице в сторону Любиного дома. Солнце уходило в закат. Предвкушение скорой встречи заставляло юношу ускорять шаг. Из-за волнения походка была неуклюжей, он несколько раз споткнулся.
Иван замер в пяти шагах от дома, в котором жила Люба, не веря своим глазам. Калитка была распахнута настежь. За окнами не было занавесок. Обычно уставленное обувью крыльцо пустовало. Всё, на что падал глаз, уродливо изменилось. Краски побледнели, листья на деревьях казались жухлыми, проступили трещины в кирпичной кладке, которые раньше Ваня не замечал. Быстро ветшал дом, лишившийся жизни.
Люба здесь больше не живет. Всё стало на свои места, и её вчерашний поступок больше не был тайной. Она раскрыла карты, потому что и не собиралась играть.
Андрей приехал непривычно рано. Старик наблюдал, как он приближался широкими шагами, на секунду остановился и вопросительно посмотрел на него. Дмитрич тяжело вздохнул и отвел глаза. Говорить было нечего и незачем – слова сейчас не играли никакой роли.
Умирал Жук – огромный, лохматый Жук, некогда сильный и злой до бешенства. «Дурной пес!» – говорили про него, но Дмитрич знал, что на самом деле никто так не думает. Говорили по привычке поносить на людях всё, чего боялись в глубине души и чему удивлялись. Некоторые просто завидовали Ивану Дмитриевичу – те, чьи псы, стоило поднять с земли камень, поджав хвост, прятались в будку. На Жука никто не смел замахнуться – бывает ведь, что и цепь рвется…
И вот теперь Жук умирал. Звериным чутьем почувствовал он неумолимое приближение смерти.
Он лежал возле своей будки с закрытыми глазами, и только едва уловимое движение шерсти над заметно проступившими ребрами говорило о том, что он дышит, что он жив.
Дмитрич коснулся рукой лохматой головы собаки и почувствовал, как та, судорожно вздрогнув, приоткрыла глаза. Помутневший взгляд был устремлен не на хозяина, а куда-то мимо, немного, вдаль. Старик присел рядом на траву, закурил, глубоко затягиваясь. Стало трудно дышать, какой-то отвратительный ком сдавил горло.
Умирал Жук…
«Как же так, без него… – думал старик, забыв про сигарету и не замечая, как огонек подобрался к пальцам.
Незаметно подкрадывалась ночь. Пес снова приоткрыл глаза и вздохнул – тяжело, как-то совсем по-человечески. Он по-прежнему смотрел вдаль. Старик вспомнил, вернее даже не вспомнил – мысль пришла неожиданно: собаки не умирают дома…
Он нащупал рукой ошейник, почти вросший в некогда могучую шею собаки, отсоединил цепь. Потом отошел к вагончику и сел на деревянный чурбан, на котором обычно колол дрова.
Собаки не умирают дома… Жук не мог идти, не мог подняться. И потому он полз – медленно, едва заметно. Полз, пытаясь притупившимся нюхом поймать какой-то одному ему известный запах. Запах далекого предка, не знавшего цепи и ошейника, не имевшего хозяина…
В эту ночь старик не спал – лежал с открытыми глазами и вслушивался в тревожную тишину.
Он вспомнил, как иногда Жук срывался с цепи, пропадал где-то по несколько суток и все же возвращался домой. Что за сила гнала его тогда, здорового и сильного, к цепи и ошейнику? И что за сила заставляла умиравшего уползать от них?
Он не знал ответа.
