Поскольку нищенствующие монахи были абсолютно всем для всех, они повсюду имели врагов. Поскольку у них не было в избытке тех недостатков, которые имели их братья священники, их едкое упоминание десятин и приходов вызывало большое негодование среди владельцев последних, негодовали они еще и потому, что проповедники были и самыми бесстыдными попрошайками того времени. Их считали лицемерами и подлизами, которые отвергали деньги, но льстили богатым людям, чтобы получить их, – «подлизывающиеся гончие, виляющие хвостами, не преданные пастушьи псы, но комнатные собачки, питающиеся лакомыми кусочками, которые лорды и леди кидают им»[442]. «Их Орден был основан в бедности, – писал один клирик. – Я расскажу вам, как они ищут бедность. Когда они путешествуют по стране, они останавливаются только у самого могущественного барона или рыцаря, но, клянусь Св. Петром Римским, они никогда не остановятся у бедняка до тех пор, пока в округе можно найти богача»[443]. «Более откормленных рож, – написал другой, – я ни у кого не видел, кроме как у этих нищенствующих монахов». Таким же и Чосер изобразил одного из этого племени:
Это была клевета, но в нее многие верили.
На самом деле, хотя монахи долгое время занимали самые высокие церковные и государственные посты в церкви и использовались в христианском мире как специальные посланники папы в распространении веры, их духовные оппоненты не могли найти для них соответствующих им бранных слов. «Монах лжец и народ того же сорта», – вот кем они казались поэту Ленгленду. Когда монах в прологе пристава церковного суда из Кентерберийских рассказов спросил ангела, кто сопровождает его в путешествие через Ад и почему там нет монахов, его проводник приказал Сатане поднять свой хвост:
Так, за четверть века, которые последовали за Черной Смертью, нарастало общее чувство, что церковь не являлась людьми Христа. Епископы оказались гордыми и роскошными господами, архидьяконы и прокторы – шантажистами, монахи – обжорами, нищенствующие братья – хапугами и лжецами. Всемогущие прелаты в особенности подверглись нападкам. «Они оставляют свою паству и проводят дни при дворах власть имущих, чтобы питаться плотью откормленных животных», – громогласно заявлял крупный доминиканский проповедник, доктор Бромиард. Другая проповедь того времени описывала их живущими «в укрепленных замках и манорах, таких же величественных, как и у самого короля», окруженных рыцарями, оруженосцами, йоменами и конюхами, когда они садились за стол «с драгоценными сосудами и королевской посудой из золота и серебра, а их люди падали ниц как перед господом каждый раз, когда они пригубляли вино». Когда один из них выезжал, «да, хотя это и должен был бы быть визит к бедной пастве, он должен был выехать с кавалькадой на 80-100 лошадях, гордо облаченный во все самое лучшее; его собственная верховая лошадь стоимостью в 20-30 фунтов вся, как правило, увешана сверкающим золотом, как будто это священная лошадь, он сам на ней, одетый в великолепное пурпурное одеяние из такой же тончайшей ткани, из какой сшиты платья королевы; его священники и клерки сопровождают его, все на лошадях с позолоченной сбруей, на боках посеребренные мечи, как будто это центурион и его легионеры едут к месту смерти Христа».
При этом сам Христос, как напоминает проповедник, не имел крыши над головой и никакого окружения кроме «двенадцати глупых бедняков, которым он прислуживал чаще, чем они прислуживали ему». Именно этот контраст и заставил Фицральфа Армахского объявить своих коллег прелатов «грабителями, ворами и разбойниками, которые захватывают то, что принадлежит церкви, и пренебрегают своими обязанностями; которые всегда учат кричать „Стриги! Стриги!“ и никогда не исполнят команды: „Накорми! Накорми!“[445]