Юридическая процедура постепенно совершенствовалась. Для обеспечения соблюдения законов в каждом приходе имелась «стража», в каждом боро — констебль, в каждом шире — шир-рив, или шериф. Все люди были обязаны поднимать «крик и плач» при виде нарушения закона и присоединяться к преследованию преступника. Допускался залог. Большой заслугой английского права является то, что при допросе подозреваемых или свидетелей не применялись пытки. Когда Филипп IV Французский побудил Эдуарда II арестовать английских тамплиеров, он не смог найти никаких улик, по которым их можно было бы осудить. После этого папа Климент V, несомненно, под влиянием Филиппа, написал Эдуарду: «Мы слышали, что вы запрещаете пытки как противоречащие законам вашей страны. Но ни один государственный закон не может отменить канонический закон, наш закон. Поэтому я приказываю вам немедленно предать этих людей пыткам».48 Эдуард уступил, но пытки не использовались в английском судопроизводстве вплоть до правления «кровавой» Марии (1553-8).
Норманны принесли в Англию старую франкскую систему inquisitio, или судебного расследования фискальных и юридических дел округа, проводимого юратом или группой присяжных местных жителей. Кларендонская ассиза (ок. 1166 г.) развила этот план «присяжных», разрешив тяжущимся выносить вопрос об их правдивости не на суд поединка, а на суд «страны», т. е. на суд присяжных из двенадцати рыцарей, выбранных из местных жителей в присутствии суда четырьмя рыцарями, назначенными шерифом. Это был большой ассаиз, или крупное заседание; в малом ассазе, или малом заседании для рассмотрения обычных дел, шериф сам выбирал двенадцать свободных людей из окрестностей. Тогда, как и сейчас, люди сторонились службы присяжных и даже не подозревали, что эта система станет одной из основ демократии. К концу XIII века вердикт присяжных почти повсеместно в Англии заменил старые испытания варварского права.
Англия в 1300 году на девяносто процентов состояла из сельской местности, с сотней городов, которые современные преемники назвали бы деревнями, и одним городом, Лондоном, с населением в 40 000 человек.49- в четыре раза больше, чем в любом другом городе Англии, но по богатству и красоте значительно уступающий Парижу, Брюгге, Венеции или Милану, не говоря уже о Константинополе, Палермо или Риме. Дома были деревянными, двух- или трехэтажными, с двускатными крышами; часто верхний этаж выступал за пределы того, что находился под ним. Городской закон запрещал выливать через окна продукты жизнедеятельности кухни, спальни или ванной, но жильцы верхних этажей часто уступали этому удобству. Большая часть нечистот из домов попадала в поток дождевой воды, стекавшей по обочинам. Запрещалось выбрасывать фекалии, разрешалось опорожнять писсуары в этот водосток.50 Муниципальный совет делал все возможное для улучшения санитарных условий: предписывал горожанам убирать улицы перед своими домами, взимал штрафы за небрежность, нанимал «загребущих», которые собирали мусор и нечистоты и свозили их в навозные лодки на Темзе. Многие горожане держали лошадей, крупный рогатый скот, свиней и домашнюю птицу, но это не было большим злом, так как в городе было много открытых пространств, и почти у каждого дома был сад. То тут, то там возвышались каменные строения, такие как церковь Темпл, Вестминстерское аббатство или Лондонский Тауэр, который Вильгельм Завоеватель построил для охраны своей столицы и укрытия знатных пленников. Лондонцы уже гордились своим городом; вскоре Фруассар скажет, что «они имеют больший вес, чем вся остальная Англия, ибо они самые могущественные по богатству и людям», а монах Томас Уолсингемский опишет их как «из всех людей почти самых гордых, высокомерных и жадных, не верящих в древние обычаи, не верящих в Бога».51
В течение этих столетий слияние норманнских, англосаксонских, датских и кельтских традиций, речи и уклада привело к формированию английской нации, языка и характера. По мере того как Нормандия отделялась от Англии, нормандские семьи в Британии забывали Нормандию и учились любить свою новую землю. Мистические и поэтические качества кельтов сохранились, особенно в низших слоях общества, но были сглажены норманнской энергичностью и приземленностью. Среди междоусобиц народов и классов, под ударами голода и чумы бритты все же смогли создать то, что Генрих Хантингдонский (1084?-1155) назвал Anglia plena iocis — «Веселая Англия» — нацию с неиссякаемой энергией, грубыми шутками, бурными играми, добрым общением, любовью к танцам, менестрелям и элю. От этих мужественных чресл и поколений произошла сердечная чувственность пилигримов Чосера и великолепная напыщенность культивированных разбойников елизаветинской эпохи.
