Так начиналось путинское расслабление. Впрочем, накануне Международного женского дня вновь возникли предпосылки для частичного обострения.
Например:
– мирные сирийские оппозиционеры – как говорят, при военной поддержке Турции – вдруг начали в хвост и гриву громить наших (Башара Асада + РФ), причем сразу по нескольким ключевым местам: и на севере провинции Латакия, и на юге провинции Алеппо;
– за допинг (безобидный, как сладкая вата, сердечный препарат милдронат, он же мельдоний) начали чморить наших крупных спортсменов-чемпионов во главе с несравненной теннисной звездой Марией Шараповой;
– обострилась тема Надежды Савченко: всемирная общественность бьет копытами, почетные условия обмена до конца не согласованы, а если что нехорошее случится с героиней, то могут случиться и новые санкции, и очередной виток гибридной войны.
Так что может начаться новый виток невротизации. С вытекающими. Подождем – посмотрим. Всем, кого это может затронуть, просьба приготовиться. Хотя они и так готовы, я убежден.
Человеку вообще присуще влечение к смерти. Всю жизнь наш брат (сестра) разрывается между любовью (Эросом) и смертью (Танатосом), чтобы в конце концов закономерно выбрать вторую опцию. Неотвратимую, как дежурный букет на Восьмое марта.
Так говорили многие мудрецы. Особенно же классики психоанализа во главе с Зигмундом Фрейдом – начиная с его мегаработы «По ту сторону принципа удовольствия» (1920).
Последующий XX век, когда смерть стала такой обыденной, что умерли почти все, кто и оставался, – включая автора, субъекта и даже Бога, – сделал влечение к смерти самым важным активом и приятным занятием для человечества. Культовый француз Жан Бодрийяр вообще сказал, что Эроса надо понизить в звании перед лицом Танатоса, ибо всевозможная любовь – лишь окольный путь к смерти, а не что-то самостоятельно важное.
Нет, конечно, влечение к смерти – это бессознательное. Большинство опрошенных по этой теме на сознательном уровне скажут, что помирать не собираются, да и вообще дел полно: завтра – пропылесосить ковер, послезавтра – забрать из сервиса «Ладу Калину» и т. п.
Но на бессознательном уровне нет никакой «Калины». А есть программа саморазрушения, запускаемая или запущенная для скорейшего перехода в новое агрегатное состояние: из живых – в мертвые. «Ибо прах ты есть и в прах возвратишься» – это почти дословно процитировано у Фрейда в «По ту сторону…», и так бы он прямо и сказал, будь открыто и определенно религиозен.
Не надо, пожалуйста, здесь особенно пугаться слова «смерть». Нам ведь рассказывали свидетели-очевидцы, как она начинается. Взлет куда-то вверх, где то ли свет в туннеле, то ли обыденная обстановка твоего быта, – это технические подробности. Главная концептуальная штука: обретение полного, тотального спокойствия. Отвечая на карнегианский вопрос «Как перестать беспокоиться и начать жить?», можем смело ответить: помирай, и все как-то устроится.
Определившись бессознательно со смертельным приоритетом, подсознание включает программу саморазрушения. Как правило, настолько рациональную по сути, что ее затруднительно распознать, тем паче – остановить.
В первой части этого текста мы осмелились дотронуться до А. С. Пушкина как главного русского литературного самоубийцы. Сейчас дотронемся подробней.
А. А. Ахматова говорила, что в «Моцарте и Сальери» Пушкин отождествляет себя с Сальери. Мое мнение несколько иное: и с тем, и с другим. В маленькой трагедии описан процесс психоподготовки молодого классика к самоуничтожению. Он – это Моцарт, он же – и его убийца.
«Нет! не могу противиться я доле. Судьбе моей: я избран, чтоб его остановить», – говорит Сальери о Моцарте, а значит, Пушкин о самом себе.
Искусство и я – суть одно, мы жили (не)счастливо и умрем в один день. Вот принципиальный message гениального самокиллера.
Программа саморазрушения автоматически включается в некоторые минуты жизни. Например, когда клиент бессознательно ощущает исчерпание своего жизненного задания. Потому, собственно, перепрограммирование жизненного задания – важнейший способ пролонгации жизни, но мало кто пока этим оснащен и пользуется.
