Денно и нощно я не имею избавления от боли всего мира. С тех пор как Эрагон «благословил» меня, я не знаю ничего, кроме боли и страха, я никогда не знала ни счастья, ни радости. Светлая сторона жизни, те вещи, которые делают подобное существование переносимым, мне недоступны. Я их никогда не вижу. Я вижу одну лишь тьму. Я вижу только объединенные страдания и несчастья всех людей, мужчин, женщин, детей, на милю вокруг, и эти страдания налетают на меня, точно полночная буря. Это «благословение» лишило меня возможности быть такой, как все дети. Оно заставило мое тело созревать быстрее обычного, а мой разум созрел куда быстрее моего тела. Эрагон, может, и сумел бы избавить меня от этой ужасной способности, той необходимости чувствовать чужую боль, которая с этой способностью связана, но он не может вернуть меня к тому, чем я была, или к тому, чем мне следовало бы быть, не может – не разрушив того, чем я стала. Я – урод. Не ребенок и не взрослый человек. Я – существо, обреченное вечно быть изгоем. Я не слепа, как ты знаешь. Я вижу, как ты, Насуада, невольно ежишься, стоит мне открыть рот. – Эльва покачала головой. – Нет, ты просишь от меня слишком многого. Я ни за что не останусь такой ни ради тебя, Насуада, ни ради варденов, ни ради всей Алагейзии. И даже ради моей дорогой матери, если бы она была жива, я бы такой не осталась. Это не стоит таких мучений. Нет, ни за что на свете! Я могла бы уйти и жить одна, чтобы быть свободной от воздействия на меня других людей, но я не хочу жить так. Нет, единственное решение – это дать Эрагону возможность попытаться исправить совершенную им ошибку. – Губы Эльвы искривились в коварной и совсем недетской усмешке. – А если вы не согласны со мной, если вы думаете, что я просто глупа и эгоистична, ну что ж, тогда вам лучше помнить, что я, в общем, всего лишь младенец, которому и двух лет еще не исполнилось. Лишь глупцы могут ожидать от малолетнего дитяти, чтобы оно с готовностью принесло себя в жертву во имя высшего добра. Но, младенец я или нет, я уже приняла решение, и ничто из того, что вы можете мне сказать, меня не переубедит. Тут я крепка как сталь.
Насуада попыталась еще вразумить ее, но, как и обещала Эльва, это ни к чему не привело. В конце концов Насуада попросила Анжелу и Эрагона вмешаться. Анжела отказалась под тем предлогом, что она уже ничего не сможет добавить к словам Насуады, но ей кажется, что Эльва уже сделала свой выбор, а потому следует дать ей возможность поступить так, как она того хочет сама, а не преследовать ее с шумными криками, как преследует коршуна стая соек. Эрагон придерживался примерно того же мнения, но все же сказал девочке:
– Эльва, я не могу советовать тебе, что ты должна или не должна делать, – это можешь определить только ты сама, – но все же не отвергай сразу просьбу Насуады. Она пытается всех нас спасти, и в борьбе с Гальбаториксом ей, безусловно, нужна наша поддержка, если мы вообще хотим обрести хоть какой-то шанс на победу. Будущее скрыто от меня, но я верю, что твоя способность могла бы стать идеальным оружием против Гальбаторикса. Ты могла бы предсказать, например, любую его атаку на нас. Ты могла бы в точности рассказать нам, как нам бороться с его чарами. И, самое главное, ты могла бы почувствовать, в чем именно уязвимость Гальбаторикса, в чем его наибольшая слабость и что мы могли бы сделать, дабы нанести ему ущерб.
– Тебе надо было бы действовать более умело, Всадник, если ты хочешь, чтобы я передумала!
– Но я вовсе не хочу, чтобы ты передумала, – сказал Эрагон. – Я хочу лишь убедиться, что ты хорошо обдумала принятое тобой решение и не высказала его чересчур поспешно.
Девочка шевельнулась, но не сказала ни слова.
И тут вмешалась Сапфира, спросив мысленно:
«Что у тебя на сердце, о Сияющее Чело?»
И Эльва ответила мягко и на этот раз без малейшего злорадства:
– Я уже высказала все, что у меня на сердце, Сапфира. И все прочие слова будут излишни.
Если Насуаду и привело в отчаяние упрямство Эльвы, она не позволила себе показать это, хотя лицо ее явно посуровело; впрочем, и разговор оказался весьма нелегким.
– Я никак не согласна с твоим выбором, Эльва, – сказала она, – но нам придется с ним смириться, ибо мы, очевидно, не в силах тебя поколебать. Полагаю, что не могу винить тебя, поскольку сама никогда не испытывала тех страданий, которые ты испытываешь ежедневно, и если бы я оказалась в твоем положении, то, возможно, и сама поступила бы точно так же. А теперь, Эрагон, приступай, прошу тебя…
Повинуясь ей, Эрагон опустился перед Эльвой на колени. Сверкающие фиолетовые глаза юной ведьмы так и впились в него, когда он положил ее крошечные ручонки себе на ладони. Прикосновение ее обжигало – казалось, у девочки сильный жар.
– Ей ведь не будет больно, Губитель Шейдов? – спросила старая Грета дрожащим голосом.
– Не должно. Но наверняка я сказать не могу. Удаление чар куда более непредсказуемо, чем их наложение. Маги очень редко, почти никогда не пытаются сделать это – и прежде всего из-за возможных последствий.
