«Никогда я не был беспомощным птенцом! – возмутился Эрагон. – Просто враги у меня чересчур могущественные».
Сапфире его последнее заявление почему-то показалось очень забавным, и она засмеялась, если это гудение, зарождавшееся где-то глубоко в ее обширной груди, можно было назвать смехом, и Эрагон присоединился к ней. Оба вдруг так развеселились, что никак не могли остановиться, и в итоге Эрагон, задыхаясь от смеха, упал навзничь, а Сапфире пришлось сдерживать пламя, так и бившее у нее из пасти. Вдруг она издала какой-то очень странный звук – нечто вроде прерывистого рычания, – и Эрагону стало не по себе: ничего подобного он никогда от нее раньше не слышал.
Сапфира вновь издала тот же звук и помотала головой, словно отгоняя рой мух.
«Ой, – смущенно сказала она, – я, кажется, икаю…»
Сперва Эрагон от удивления просто рот раскрыл, а потом разразился таким хохотом, что согнулся пополам, а на глазах у него выступили слезы. А Сапфира все продолжала икать, каждый раз ныряя головой вперед, точно журавль, хватающий лягушку, и каждый раз Эрагона все сильнее разбирал смех. Наконец он заткнул себе уши пальцами, уставился в потолок и стал вспоминать про себя истинные имена всех камней и минералов, какие только мог припомнить.
Лишь после этого ему удалось успокоиться, и он с облегчением вздохнул и выпрямился.
«Ну что, полегчало тебе?» – заботливо осведомилась Сапфира и тут же в очередной раз икнула.
Чтобы снова не засмеяться, Эрагон прикусил язык и сказал:
«Мне-то полегчало… Ладно, идем в Тронжхайм. Тебе попить надо, это обычно помогает. Да и поспать тебе бы не помешало».
«А ты не можешь унять икоту заклятьем?»
«Может, и могу. Не знаю. Ни Бром, ни Оромис меня этому не учили».
Сапфира даже крякнула от неудовольствия и снова икнула. Еще сильнее прикусив язык, Эрагон уставился на носки своих сапог.
«Ну, идем?»
Сапфира тут подставила ему согнутую переднюю лапу, и Эрагон моментально взобрался ей на спину и сел в седло, закрепленное у основания шеи.
И они двинулись по туннелю в обратную сторону, чувствуя себя необычайно счастливыми.
Голоса барабанов Дервы гулким эхом разнеслись по Фартхен Дуру, созывая гномов на церемонию коронации.
Орик еще прошлой ночью просветил Эрагона на сей счет.
– Обычно, – рассказывал он, – когда Совет Вождей избирает короля или королеву, этот кнурла сразу вступает в свои права, однако коронацию мы проводим самое раннее месяца через три, чтобы все желающие могли принять участие в этой торжественной церемонии, даже если им придется для этого прибыть в Фартхен Дур из самых отдаленных уголков нашего королевства. Коронация нового монарха случается у нашего народа не так уж часто, и по случаю этого события мы, согласно традиции, устраиваем многонедельное празднество – пиры с песнями и плясками, всевозможные игры и состязания в уме, силе и различных умениях, например в кузнечном деле или в резьбе по камню… Правда, сейчас настали тяжелые времена, так что и нормального празднества не устроишь.
Эрагон стоял рядом с Сапфирой возле центрального зала Тронжхайма, прислушиваясь к рокоту огромных барабанов. По обе стороны длинного, в милю протяженностью, коридора толпились сотни гномов, заполняя арочные проемы всех уровней и не сводя с Эрагона и Сапфиры своих темных блестящих глаз.
Шипастый язык Сапфиры, громко шурша, терся о ее чешую – она тщательно вылизывалась после того, как утром позавтракала пятью взрослыми овцами. Приподняв левую переднюю лапу, она потерлась о нее носом. От лапы пахло паленой овечьей шерстью.
«Не суетись, – сказал ей Эрагон. – На нас все смотрят».
Сапфира тихо заворчала:
«Я и не думаю суетиться. Просто у меня шерсть между зубами застряла. Только теперь я вспомнила, почему никогда овец не любила. Ужасно косматые существа! Наешься, а потом комки шерсти в желудке остаются, начинается несварение и прочие неприятности…»
«Ладно, я потом помогу тебе зубы почистить, когда церемония кончится. А пока постарайся вести себя спокойно».
Сапфира сердито фыркнула.
«Разве Блёдхгарм не положил в седельные сумы огненной травы? Она наверняка тебе сразу помогла бы».
«Не знаю, – буркнула Сапфира. – Я в эти сумки не заглядывала».
Эрагон подумал немного:
