Спустя два года, в этом же временном, летнем промежутке, запылившееся место в томной комнате в паутине, услышало звук открытия замочной скважины, ключ от которой всё-таки нашёл какой-то человек. Скрип двери и звук стука обувью о такой же скрипучий, уже прогнивший пол, не желающий чувствовать вновь людей так близко к себе, провели к этому пустому месту человека, сумевшего найти ключ к двери. Промятое сиденье под попу не стало деформироваться под нового человека, ведь зачем, если дверь открыл не кто-то незнакомый, а тот, кто громко встав пару лет назад, начал стучать ногами по этому, ещё не пыльному, возможно красивому полу, и принялся обрисовывать все белые стены разными балончиками, а затем хлопнул дверью, чуть не сломав дверной замок. Дверь в эту комнату осталась приоткрытой, что значило, что сюда может зайти кто угодно. Но кому же захочется входить в комнату, в которой ужасно накуролесили. Приоткрытую дверь пришлось закрывать самостоятельно, что было проблематично, ведь эта комната является сакральной, не для каждого, а для очень близких и любимых людей. Хочется ли мне внутри пускать туда того, чтобы хотя бы просто закрыть дверь от мира, кого ненавидел тогда и ненавижу, порой, по сей день? Не уверен, однако найдя в себе силы, я закрыл эту дверь и никого больше туда не пускал.
Она вновь села на место, которое было создано мною, как я понял сейчас, исключительно для неё. Полтора месяца мы отлично общались, однако прошлое никогда не возвращается красочно, и даже за самой белой или прозрачной материей, скрывается нечто зловещее и чёрное. После приятных дней, последовали очередные недопонимания, ссоры её и близких ей людей на фоне меня, отчего мне пришлось дистанцироваться. Данный процесс очень болезнен для меня. Никому и никогда я не мог и не могу высказать всю боль, кроме неё. Внутреннее жжение, которое можно успокоить разговором с близким человеком, аналогично можно изливать водой из глаз, что также помогает успокоиться, чем я и занимался каждый день, оставаясь наедине с собой. Доставал халат, который пах её духами, вдыхал и плакал, слушая песню «Вспоминай меня» Макса Коржа, на протяжении, примерно недели. Перманентная астения меня вновь настигала, однако занятие, не присущее мужикам – плакать, я стал использовать как терапию. Боль от отсутствия общения, компании с ней – я лечил слезами. Спустя неделю слёзопусканий, я перестал чувствовать боль от того, от чего было плохо. Я не охладел, просто опустошился. Со слезами вытекли остатки моей души. Здравый смысл давал мне мысли о том, что, когда от тебя отказываются – значит, что приоритеты человека не пересекаются с тобой, отчего жалеть не стоит о тех, кто от тебя избавился. Не сказать, что подобные мысли действительно заставляли меня загоняться меньше, но какой-то мизерный процент облегчения был. Самопсихотерапия сложна тем, что, зачастую, важно слышать подобное от близких людей. Но кому же рассказать о внутренних проблемах, если единственный человек, кто мог помочь таким образом, выбрал дорогу немного другую? Я выработал и процедил мысль, которая мне действительно помогает: всё так, как и должно быть; если как-то произошло, значит, именно так и должно было произойти, ведь наша жизнь – путь необратимый.
Я открыл шпаргалку и почувствовал на лице, уже опустошённым от каких-либо эмоций, самопроизвольное появление улыбки и тепло того самого солнца, греющего нас в моменты прогулок после экзаменов. Опустошённое нутро почувствовало бабочек в животе – мне вновь захотелось опустошить наполняемые эмоции, образованные от этого человека, ведь мне надоело уставать от тупейших проблем с ним, недостатка внимания, общения. Я вновь включил «Вспоминай меня» Макса Коржа и расплакался, глядя на фотографии с ней. А после этой песни в очереди аудиобиблиотеки началась песня «You know you're right» «Нирваны», на припеве которой, я завыл и разрыдался от воспоминаний потерянного времени, обнимая в полумраке телефон и эту шпаргалку, в надежде хоть как-то приблизиться к ней, чтобы почувствовать остатки тепла её рук через эту бумажку с ответами, до которой она дотрагивалась два года назад, хоть и понимая, что это очень тупо и нереально, а ощущать заново привязанность к ней – это боль и нирвана. Так я и уснул, размокшим, красным, опустошённым в комнате, воняющей очередной гарью истоптанной души.
Проснулся я через пятьдесят минут от песни «Time» группы «Пинк Флойд», начинающейся со звука будильника, переливающегося в церковный бой. Страх, испытываемый мною в момент пробуждения, и печальный сон были настолько сильными, что, по вызываемым эмоциям, могли бы потягаться на равных со страхом сонного паралича. Церковный бой, ночь, полумрак, я один в квартире, а во сне я заснул от сумасшедшей боли на этом же месте. Тот час же я встал и подошёл к компьютеру, чтобы перелистнуть на две минуты вперёд к началу речитатива вокалиста и упал на диван.
