Загорец, слепо веровавший в гений Доминиса, понимал обиду своего примаса. После встречи, оказанной ему в Вестминстере королем, архиепископ ожидал соответствующих почестей и влиятельной должности. И поначалу пэры и епископы наперебой соперничали друг с другом в любезности и щедрости, надеясь пленить чужеземца, прибывшего из ренессансной Италии. Однако примас англиканской церкви архиепископ Кентерберийский, заботам которого Иаков поручил видного гостя, вознегодовал раньше других. Его спокойствие было нарушено. Его задевало, что слишком много народа посещает Доминиса, превратившего Ламбетский дворец в свой двор, где, по итальянскому обычаю, с утра до вечера беседовали и пировали. Его обижало, что Сплитянину, как здесь окрестили Доминиса, оказывалось больше внимания, чем ему, первой после короля персоне в иерархии англиканской церкви. Эббот был провозвестником неизбежного разочарования, которое следует после неуемных восторгов. Гость в свою очередь допустил роковую ошибку, не сообразив вовремя, что в здешних краях необходимо хвалить все и вся, а пуще всего кадить божественному теократу. В угрюмой Шотландии родилось неистовое увлечение Иакова Стюарта теологическими дискуссиями. Автор книги «О церковном государстве» не обладал философической иронией лорда-канцлера Бэкона и не мог по любому поводу восторгаться высказываниями короля. Еще в Шотландии Иаков с пылом и вдохновением принялся сочинять свою «Демонологию», и сей всепоглощающий интерес к чертям и ведьмам у него ничуть не уменьшился, когда он занял английский престол. А Марк Антоний прежде всего был физиком, ученым, для которого самое понятие науки о демонах равнялось затмению разума. Он не последовал примеру придворных, использовавших в своих интересах чудачества короля. Фрэнсис Бэкон умел льстить. Инсценированный процесс против группы католиков, которые якобы собирались взорвать парламент вместе с королем, [62]еще больше напугал монарха. Выросший в атмосфере прелюбодеяний и убийств шотландский принц с молоком матери впитал ужас перед потусторонними силами, а поскольку сейчас он обладал абсолютной властью и никто, не мог ему противоречить, страсть его приобрела подлинно демонические масштабы. Повсюду – в уличном происшествии, в случайной стычке, в выступлениях парламентской оппозиции – усматривал он вмешательство нечистой силы. Дворяне бесстыдно льстили суверену или путали его нелепыми выдумками, дабы сохранить его благосклонность; подобная игра пришлась не по нраву Сплитянину. И как следствие этого королевские милости к ученому наперснику постепенно стали истощаться.
Сопровождаемый молчаливым учеником декан Виндзорский спустился в замкнутый дворик между своими покоями и церковью. Вымощенный плитками двор, окруженный каменной балюстрадой и украшенной затейливым орнаментом стенкой, напомнил ему далматинские монастыри. Да, все здесь красивое, но холодное, бездушное, не согретое солнечным лучом. И если на Адриатике в летней тени можно было найти приятную свежесть, то здесь отовсюду веяло сыростью, все выглядело пустынным и необжитым. Не лишенная вкуса изящества капелла святого Георгия целиком заполняла собою узкий прямоугольник двора. Взгляд Доминиса, заглянувшего в боковую дверь, упал на скамьи, двумя рядами стоявшие вдоль обеих стен капеллы. Вырезанные из мореного дуба, они представляли собой шедевр старинного прикладного искусства. До сих пор, занятый своими мыслями и погруженный в себя, он не удосужился как следует осмотреть их, насладиться их красотой, которая лишь сейчас нечаянно открылась его взору. Совершенная гармония линий и непринужденная игра воображения художника поразили его. Да, в этом таилось нечто… И тут он вспомнил о пристройке в соборе святого Дуйма.