Однако злорадство быстро сменилось страхом. Не попал ли он в ловушку, соглашаясь на издание опасной рукописи? Ведь фра Паоло явно рассчитывает на его бегство в Лондон, от искушенного политика можно всего ожидать… Дьявол в монашеской рясе! Ловко подсунул свою книжищу, пока он, настоящий дурень, терзал себя раздумьями, как бы ее похитить!
Нет, дольше здесь нельзя оставаться. Чадо, плод, зревший в течение двенадцати долгих лет, вопиял о типографии, которая должна была вынести его на свет божий, сделать доступным интеллекту. Преследуемый инквизицией писатель был не чета фра Паоло Сарпи, воспитанному в духе монашеской жертвенности и покорности интересам Сеньории. Он, Доминис, обретет своего, назначенного судьбой читателя, хотя бы для этого ему пришлось обойти весь земной шар! Конечно, на этом пути неоднократно придется платить пошлину; ради истины, в конечном счете, можно пойти на все. Не важно, кто напечатает книгу, важно, что ее напечатают… Вихрь оторвал его от родной земли, заставив порвать с прежними привязанностями. Он отправился вслед за своей книгой, которая уже принадлежала грядущим, пока очень далеким читателям. Ничто не может остановить автора, который однажды познал запах типографской краски. Путь Доминису преграждали пограничные караулы; вдоль бесконечных дорог и в долине Рейна его сторожили испанские крепости; повсюду орудовали вражеские отряды и разбойничьи шайки. Верона, Брешия, Гейдельберг, Кёльн, Голландия, Лондон… если ему суждено туда добраться под личиной дубровницкого купца. Придется пройти через многие испытания, прежде чем он сможет достигнуть цели в качестве одного из спутников британского вельможи Уоттона!
Тьма неизвестности накрывает длинную извилистую линию, отражавшую его маршрут от адриатических лагун к Атлантике, по опасным дорогам, через тщательно охраняемые переправы больших рек, в грохочущих экипажах и на утлых суденышках. Ночлеги проходили беспокойно – в ожидании внезапного нападения, восход солнца был для безоружного единственной защитой. Что бы произошло, если б папские всадники или испанцы, зорко оберегавшие укрепления на Рейне, узнали его в дубровницком купце? Мгновенно он оказался бы в лапах Священной канцелярии! Но если бы даже он счастливо миновал все препоны, в Уайт-холле его ожидали только королевские посуды. Самое мучительное – зависеть от чьей-либо милости. Черные тучи, чреватые смертельной угрозой, закрыли все переходы через Альпы. Песчаные дюны оказывались зыбкими, и не было твердой опоры, чтобы поставить ногу. Один на один со своими тревожными мыслями, которые, перенесенные на бумагу, образовали вокруг него пустоту, писатель изнемогал под ледяными ветрами, бушевавшими в разоренном мире.
В чем вышедшему позже путнику искать причины мужества Доминиса? Прежде всего в полном отрицании им существующего порядка вещей, а затем – в наивысшей слиянности его с порождениями собственной фантазии. Однако само по себе отрицание не могло еще дать силы, как не могла ее дать и фантазия; где-то посередине между дерзким вызовом прошлому и смутным видением будущего рождалось истинное мужество. Грядущий исследователь невольно замер перед светлой дугой, которая, занявшись в далекой стране, разлилась по всему горизонту многоцветным спектром. Далее следовать за отступником было опасно. И все-таки необходимо. Да, необходимо. В этом заключалась судьба Доминиса. Станет ли он, как кардинал Скалья, homo duplex, [59]подобно другим кардиналам или подобно фра Паоло? Одно – это ты, каким ты сам себя видишь, и совсем другое – твоя личина в процессии иерархов… Или, проследовав по пути апостата до конца, утвердится в своей позиции?
Давние, не хоженные прежде, покрытые тьмою забвения пространства раскрывались перед измученным инквизитором. Не юным ли клириком ступил он на границы папства? И затем встретил своего ересиарха. Отголоски их бесед замирали вдали, да и неразличимо больше то место, где их пути разделились. Может быть, это произошло на севере испанской Ломбардии? Или в швейцарских Альпах? Что из того… Близок был тот фатальный рубеж, с которого путник еще мог повернуть обратно.
– Стой! – заклинает отступника оробевший его спутник. – Остановись! Здесь, на этом рубеже, следует продумать каждое свое движение. Пока ты не совершил рокового шага. Но когда ты минуешь перевал, тебе не будет возвращения…
Преступление, покуда не совершенное, – самое серьезное, слово, покуда не произнесенное, – самое громкое. Кто дошел до границы, должен перешагнуть ее, несмотря ни на что!
Людям не дано пойти так далеко, как тебе хотелось бы их увлечь. Ты один уйдешь в чужую страну, один, заклейменный, и чума отлучения опустошит место твоего прежнего пребывания. Твоих друзей поместят в карантин, самаритянам отрубят руки, которыми они протягивали тебе хлеб, колеблющиеся утвердятся в своих проклятиях тебе, равнодушных вынудят тебя осудить! А твою книгу не будут читать!
Каждая ее буква горит во мгле, а ее автор – факел на границе света и тьмы…
Да, факел, но факел зловещий, которым зажигают костры!