Откровенная насмешка вызвала максимально допустимое в королевских покоях возмущение присутствовавших лордов. Сын божий свидетель, что на Острове никогда не торговали, как случалось на континенте, предметами религиозного культа, где папа вовсю продавал церковные должности и индульгенции. Это инсинуация, они вовсе не предпочитают торговые книги молитвеннику! Воспользовавшись тем, что в парламенте как раз шли дебаты о монополиях, лорд-хранитель печати упрекнул посла во вмешательстве во внутренние дела государства, а тем самым в подрыве устоев державы. Да и короля рассердила очевидная наглость Гондомара, который в открытую дразнил придворных.
– Достаточно того, граф, что я сам читал сочинение «О церковном государстве», я и мои епископы, – вмешался он в дискуссию.
– Ну, если так… – многозначительно заметил испанец.
– Если так? · – Эббот даже не сразу закрыл рот, а вслед за ним вспыхнул и доктор Уилльямс, епископ Линкольншира. Какова дерзость! Однако посол самым невинным образом предупредил их гнев:
– Если так, что я никоим образом не подвергаю сомнению, то вы должны определить свое отношение уже к первой главе первой книги, где римская церковь названа монархией, а папа – монархом.
Теперь архиепископ Эббот молчал. Пуританин-фанатик, он подозрительно относился к любым еретическим движениям на континенте и сумел убедить короля, что в основе их нередко – восстания горожан и недовольных крестьян: с самого начала не лежала у него душа к этому чужеземцу и к его книге.
– Папа – монарх? – смутился епископ Уилльямс.
– Правда, не наследственный, – уточнил Гондомар. – Впрочем, ведь вы сами читали. Я, будучи лицом светским, не сумел себе уяснить, похвала это или осуждение.
– Но ведь это так просто! – воскликнул король с азартом заядлого спорщика. – Коль скоро папство – монархия, то сие похвально, но ежели отсутствует наследственное право, то она угасает и, следовательно, гибнет.
– Это соответствует вашей интерпретации, автор? – Гондомар с улыбкой повернулся к Марку Антонию.
Само по себе было дерзостью после заявления короля искать объяснений у смутившегося автора, ожидавшего, что августейший теолог сам поведет беседу. Однако Иаков тоже растерялся, причем настолько, что стал подмигивать архиепископу, как бы прося подтвердить его слова. Взоры присутствовавших обратились к Доминису, и он внезапно оказался перед необходимостью разъяснить свое отношение к королевской власти, которую здесь, в Лондоне, успел возненавидеть всей душой.
– Формулируя эту свою мысль, я не предвидел, что услышу подобное толкование из уст Его Величества, – · уклоняясь от прямого ответа, произнес он.
– Весьма двусмысленно! – воскликнул Гондомар и, обращаясь вновь к Иакову, продолжал: – Но ведь унаследование престола существует и в папстве.
– Но оно – не подлинное, не по крови.
– По крови Спасителя, Ваше Величество, – изогнулся в поклоне учтивый испанец. – Впрочем, господин де Доминис может лучше растолковать вам сущность церковной иерархии. Он долго служил папе, не правда ли, монсеньор?
Многоопытный дипломат пытался углубить антипатии к своему давнему противнику, разрушителю иезуитско-габсбургских планов, который оказался в роли пассивного наблюдателя, видя, как мадридский интриган подрывает его положение при дворе и ставит под угрозу многолетние начинания. По какой-то дьявольской логике протестантскому государю был больше по душе союз с самым консервативным крылом в католическом лагере, нежели с либеральными силами. Вновь очутившись в тупике, как случилось тогда в Сплите, архиепископ готов был буквально кусать, безжалостно грызть самого себя.
– Причина моей службы папам заключается в том, что я родился в рабстве. службу королю я избрал добровольно.
– Bene, – одобрил Иаков, а вслед за ним и епископ Уилльямс, новый фактотум короля, поспешил воскликнуть:
– Bene vale, decane Vindesorii!
– Bene vixit qui bene latuit, [66]– Гондомар говорил на отменной латыни, резко отличавшейся от косноязычной, с неправильными ударениями речи англиканского епископа.
– В чем дело, граф? – раздраженно спросил король, ревниво следивший за тем, чтобы при дворе избегали намеков.
– Сэр, – не без высокомерия поклонился мадридский посол, – мне кажется, из-под мантии виндзорского декана торчит хвост республиканского льва.
И вновь придворные обратили свои взоры на Доминиса, в которого бесстыдный испанец теперь выстрелил строкой из Овидия, намекая на его службу Венеции. Доминис намеревался остаться в стороне, огорченный стремительны развитием внезапной брачной интриги, однако мадридский сводник упорно делал его центром всеобщего внимания, понимая, как невыгодна для него такая позиция. Он вынужден был защищаться, не столько ради себя, сколько ради своих сторонников, ожидавших от него этого.