– Мой король! – Он обращался прямо к кривоногому монарху. – Я никогда не скрывал своего убеждения в том что сближение Великобритании с Венецией и Францией помогло бы избавить Европу от религиозных войн. С тех пор как я здесь, Ваше Величество, я содействовал примирению англиканской церкви с католической. Просвещенные христиане повсюду ныне убеждаются в необходимости взаимного согласия…
– Позвольте, декан, – недовольно прервал Иаков, – мы здесь ведем беседу с представителем мадридского двора…
– Габсбургский дом с иезуитской исповедальней, – Доминис в свою очередь повысил голос, – это ли мост от Лондона на континент? – Гул одобрения последовал за его словами.
– Да! – Плюгавый карлик старался перекричать своих придворных.
– После суждения короля, – поспешил подольститься епископ Уилльямс, – было бы изменой полагать иначе.
Доминис умолк, в молчании пребывал и раздосадованный Эббот, оттесненный доктором Уилльямсом от августейшего повелителя. Теперь уже было бесполезно отговаривать упрямого старика от задуманной свадьбы, сулившей ему спокойствие и поток золота из Америки. Упорствуя, Доминис поставил бы под угрозу дальнейшее свое пребывание в этой стране, где, в конце концов, несмотря на все его отвращение, ему жилось вполне сносно. А тем временем, пока Эббот перешептывался с недовольными лордами, сценой завладел щеголеватый герцог Бэкингемский. Сей легкомысленный юноша пропел гимн мудрости королю, завершив свою речь латинской цитатой, вполне в духе его легковесной храбрости. Коль скоро все другое оказывается безуспешным, остается ultima ratio regis. [67]
– Да, да, именно так, мой герцог, – воскликнул повеселевший король. – Остаются пушки! Итак, сеньор дон Диего ежели мадридский двор искренне желает длительного союза с нашим домом, то я обсужу эту возможность с наследником престола.
Король удалился, разъяренные пуритане, воспользовавшись его уходом, затеяли жаркую перебранку с коварным испанским посланником о случившемся недавно оскоплении. По глубочайшему убеждению англичан, католические монахи согрешили против божественного промысла да и против законов государства и естества, употребляя созданные природой органы только для освобождения от мочи, а благочестивые евангелисты лишь понесли следуемое за то наказание. Впрочем, все это были детские шалости в сравнении с выдумками герцога Валленштейна, истинного Вельзевула в облике человеческом, который поджаривал на вертелах гуситов и лютеран, приказывая вонзать копья в лона их жен, после того как несчастные женщины подвергались надругательству. Тезис о том, что противная сторона творила то же самое или даже похуже, оправдывал любое собственное действие, и соответственно этой логике отмщения борьба могла продолжаться до полного взаимного истребления.