Болтливый кавалер сгинул, точно провалился в адское пекло, но слова его упали на вспаханную ниву, мысль о возвращении часто посещала Марка Антония, раз возникнув, она уже не. оставляла его. Мимолетные настроения как бы обрели плоть, сконцентрировались, сгустились, питаемые тоской по родине. Находиться в Англии, когда Иаков кокетничает с иезуитским Мадридом, означало смириться со своей политической, моральной и даже физической гибелью. В создавшемся положении, в круговороте династических комбинаций и пуританских конфликтов обратный путь в Рим казался Доминису меньшим злом и был для него, вероятно, последней возможностью уцелеть. И король, и римская курия хотят использовать его, но он достаточно искушен, чтобы в этой их игре не утратить свою собственную первоначальную цель. Умеренный католический центр возмущен злодеяниями императорских полководцев, но, с другой стороны, и бюргеры – сторонники реформации стремятся поскорее вернуться к своим мирным занятиям. Копыта бешеной конницы безжалостно топчут поля Европы, повсюду дым пепелищ, повешенные на деревьях, запустение и нищета. Пылают чешские села, горит Мангейм, в огне древние оплоты культуры, а воспитанники иезуитов, граф Тилли и Валленштейн, соперничают между собой в грабежах и убийствах. Разгул религиозного фанатизма породил банды озверевших разбойников, вот он – эпилог церковного раскола. Посреди повсеместного уничтожения пророк миротворческого единства не мог оставаться безучастным. Он должен сказать свое слово, он должен найти тот единственный путь, который выведет раздираемый противоречиями мир тиранов на стезю спокойствия. Взывая к Священному писанию, уповая на милость государей, пользуясь поддержкой веротерпимых бюргеров, он будет латать изодранную ткань и накинет белую тунику на изувеченное тело Европы…
Необходимость выбора – оставаться в Лондоне или возвратиться в Рим – сломила его внешне как будто обретенную умиротворенность, с установившимися привычками, которые, подобно уютному дормезу, приближали его к смертному часу. Оставшиеся годы жизни он собирался посвятить изучению таинственной силы притяжения, с помощью которой уроженец Задара Грисогоно [68]объяснял приливы и отливы; об этой силе смутно догадывался его земляк с соседнего острова Црес Франьо Петришевич, выделяя ее особо среди прочих, пока непонятных, явлений Вселенной. Трезвые и практичные англичане выказывали больше интереса к его научным работам, чем к теологии, где король и епископы считались непогрешимыми авторитетами.
Распространение новой науки шло быстрее, чем борьба со схоластическими и евангелистскими догматами и менее угрожало неприятностями. И вот теперь, когда хорватский примас и дипломат уже примирился с тем, что окончит свои дни в тиши кабинета, мадридский интриган разворошил его честолюбивые мечты. Тихий Виндзорский замок снова заполнили образы родины. Да, выходило, что его отъезд из родного края ничего не решил и ни к чему не привел. Пять лет убеждал он себя, что солнечные берега навсегда потеряны для него, и вот по первому зову он выскакивает из своего укромного уголка. Научные трактаты и хитроумно сконструированные приборы не удерживали его здесь; предвкушаемое вторжение в космос не состоялось. Давление, многие годы ощущаемое изнутри, прорвалось в страдальческом вопле об утраченной родине.
Он шел вдоль стены Виндзорского замка и смотрел на Темзу. Холм, на котором стоял замок, окружали угрюмые леса. Мерцающая река устремлялась вдаль, спеша к морю. Мысли его уносились к теплым заливам, где благоухали сосны и лимонные деревья. Там его ждала дочь… Он знал ее лишь по рассказам, в которых она так походила на свою мать. Теперь, когда пришла старость, ему до боли хотелось отдаться неге и заботам своих детей. Одиночество в неприступных суровых камнях становилось все более невыносимым.
С грустью провожал он вдаль тихие воды Темзы. Прошло столько лет, а голоса с того далекого берега доносятся сильнее колоколов святого Георгия, заглушая звуки охотничьих рогов Иакова Стюарта и его присных. Работая над книгой, он готовил себя к казни, к отлучению, ссылке, пусть к пожизненному заточению. Однако принимать почести английского двора в качестве бунтовщика оказалось куда более жестоким испытанием! Нет, он предпочитает рискнуть, даже имея в виду встречу с Замком святого Ангела… Он вернется. Что ему еще терять, кроме последних иллюзий, кувшина тошнотворного эля и милостивой улыбки короля? То, что в Сплите наполняло гордостью сердце, здесь заставляло Доминиса краснеть; понурив голову, точно преступник, он спешил отойти в сторону, когда вслух начинали хвалить его книгу. Он вернется. Слишком высокой ценой заплатил он своему августейшему издателю. Его призыв не проник за железные ворота церковного государства. Надо начинать по-другому, без гордого вызова, неспешно и неслышно; надо взмыть в высоту на крыльях архангелов.