А в "седле" оказалось не так уж и плохо. Тот лаз, который открыли Кайс и Вершок, вёл наверх, в просторную тёплую пещеру. Несколько небольших расщелин в горе выполняли функцию окон, сквозь которые в убежище проникал свет. Рассмотреть в них хоть что-то интересное, кроме неба, было невозможно, но этого тогда и не требовалось. Почему? Да потому, что сутки к ряду мы отсыпались. Кстати, тут уже до нас были организованы спальные места в виде дощатых настилов. Был небольшой стол, а так же огороженное камнем место для очага, над которым в потолке находилась ровная, почти круглая дыра. Я спрашивал своих спутников, как появилось это отверстие, а ещё интересовался, кто и когда притащил сюда доски, но ответов на эти вопросы у них не было. Всё это было тут ещё до того, как они посетили это место впервые. Спрашивать об этом тех, кто показал им это убежище, ни Кайс, ни Вершок не считали нужным, принимая все блага как должное. В "старом седле" мы провели чуть более суток, и большую часть времени просто спали. Не было ни разговоров, ни расспросов — только сон, прерываемый коротким бодрствованием. В середине следующего дня, да, скорее всего, это было обеденное время, я проснулся от того, что пещера наполнилась приятным ароматом мясной похлёбки, которую Зиган готовил на костре.
— Голодный? — спросил меня Вершок, пробуя своё варево на предмет готовности.
— Ну, да.
— Подползай, и миску захвати, — пригласил он меня к столу, на котором уже стояла початая бутылка пойла.
— А это откуда? — поинтересовался я, щелкнув пальцем по стеклянной таре.
— Оттуда, — загадочно произнёс маг, и принялся раскладывать похлёбку по мискам. — Или что, ты думал, я на сухую отдыхать буду? Трезвым я бы свихнулся тут сутки сидеть.
— А как назад пойдешь? Сорвёшься же?
— Я ж не собираюсь ужраться, — с улыбкой на лице ответил Зиган. — Так, тяну по чуть-чуть. Ты ешь, а-то остынет.
Несколько минут спустя, когда наши миски опустели на половину, Вершок завёл неожиданный для меня разговор, который больше походил на чрезмерно откровенную исповедь.
— Знаешь, а ты прав. Я действительно бессердечный. Мне ж теперь нет дела до того, кого убивать. Старик, девка, жалкий калека, да хоть ребёнок — плевать я хотел на их жизни, если они мешают моим планам. Нет во мне сердца, по крайней мере, в том смысле, что ты вкладывал в свои слова.
— В каждом человеке есть… — начал было я, но в грубой форме был прерван собеседником.
— Не перебивай. — Рыкнул он, и отхлебнул из горла. — Сердце в моей груди есть, и иногда оно даже колотится, а порой и покалывает, особенно когда с этой поганой отравой переберу… Сдохло у меня всё внутри, и уже давно, а чтобы совсем на живого мертвеца не походить, и хоть как-то себя человеком чувствовать, я пью. Да, пью я много, но ту пустоту, что во мне, ничем больше не заполнить.
— Если ты говоришь об этом, значит ты всё ещё живой, ведь ты чувствуешь боль…
— Да что ты знаешь о боли?! — прикрикнул он на меня, на секунду побагровев лицом. — Ничего ты о ней не знаешь, ничего.
Он снова приложился к бутылке, и на этот раз сделал несколько больших глотков, после чего заел всё остатками похлёбки, часть из которой осталась на его щетине.
— Нам ещё долго быть вместе, и я не хочу, чтобы ты думал обо мне, как о животном. Я расскажу тебе историю своей "смерти", и если ты поймёшь меня, то идти дальше нам будет намного легче.
— Ну, давай, попробуй, — как-то нагло, чего от себя совсем не ожидал, сказал я ему на это.
— Я не всегда умел то, что умею. Всему, что ты видел или увидишь — меня научил Магистр и его лучшие колдуны. До встречи с ним я был простым деревенским знахарем. Лечил коз, кобыл и прочую домашнюю скотину. Да, не всегда одними лишь травами и отварами, но там, где я жил, Церковь и инквизиторы частенько, а порой и вовсе, закрывали на это глаза. В один год был сильный мор, и половина деревни сдохла от хвори или лежала в ожидании своего часа. Меня просили, умоляли помочь людям, но я не делал этого. Почему? Да потому, что нельзя. Скотину — пожалуйста, лечи, сколько влезет, а к человеку с магией не смей прикасаться. Это первое правило всех знахарей, за нарушение которого тебя ждёт неминуемая кара… Златан — мой седьмой сын, — он заболел первым. Затем дочь — Ола, а следом Ханук — первенец. Тут-то я и преступил закон. А разве кто-нибудь поступил бы иначе? Кто смог бы смотреть на то, как трое из восьми твоих детей мучительно и очень медленно умирают? Какой отец сможет смотреть в глаза своим полуживым детям, и ничего не делать?.. А еще, я знал, что после них настанет черёд остальных. Знал, поэтому и помог им. Никто ничего не узнал, по крайней мере, я так думал. Прошла троица, и в один из дней, ещё до рассвета, я ушёл в лес — травы для снадобий собирать… Знаешь, что я увидел, когда вернулся домой? Перед моим домом дуб рос. Большой такой, мощный, ветвистый. На ветках этого дуба, подвешенные за ноги, висели обезглавленные жена и все восемь моих детей, а рядом стояли три ублюдка в красных мундирах…
