Сводчатая Палата правосудия с металлическими решетками на двух высоких окнах воссоздавала атмосферу давно ушедшего в прошлое иезуитского монастыря. Именно там зародились в душе Доминиса сомнения и колебания. Уроженец далматинского острова Раб, лежащего в солнечном заливе у подножия лесистых холмов, пробужденный к жизни яркими красками и ароматами неоглядного моря, он не выдерживал тягостного уединения в смрадной келье. Осужденный на вечное одиночество и непроглядный мрак, он стремился к свету, вступив в игру со стеклами, зеркалами, линзами, капельками воды. Луч света стал для него вестником иного мира, верным другом, мостом, который вел к непознанным явлениям. Дьявольщина, ворчал старый настоятель, искушения адских сил. Суровые иезуиты сулили ему погибель, и вот он кончает свой путь в Замке святого Ангела.
Совершенным образом возведенный свод тяжким грузом опустился ему па плечи. Жизнь его чуть тлела, подобно фитильку, трепетали воспоминания, которыми он сейчас охотно делился со Скальей. Непроглядная тьма лежала перед ним, но повсюду, где ему довелось бывать, красовались порталы, портики, атриумы – места встреч и жизненных перекрестков. И слова, звуки которых давно рассыпались в прах, вновь возникали, полные сомнений и печали. Все воскресало, но не как прошлое и навеки ушедшее, а как незавершенное и живое. Именно потому, что впереди уже не было пути, минувшее как бы вновь раскрывалось на бесчисленных дорогах, которые все вели не туда, где он теперь оказался.
– Почему ты не остался в Падуанском университете? – Инквизитор испытывал сочувствие к молодому профессору, который в окружении своих студентов прогуливался по тихим, прекрасным в своей внутренней гармонии галереям квадратного здания.
Этот античный дворец, покрытый патиной столетий, оказывался первым домом для многих поколений ученых. Самый смелый в коллегии мудрых, он, неофит науки, рванулся сквозь схоластический туман в беспредельный мир; преподаватель риторики, логики, философии, физики, теологии, Доминис сам был ненасытно любопытен и предан исследованиям. А потом, почему он потом оттуда ушел?… Почему?… Восторг первооткрывателя, блестящие лекции в Аула Магна, заседания Академического совета, торжественные церемонии – все эти волнения на многообещающем пути ослабевали, рождая усталую пресыщенность н неудовлетворенность. Это не было настоящим, тем, чего он алкал и к чему стремился. Жизнь текла мимо монастырской стены, а в миру, в обществе, где царили насильники и фанатики, ученые не пользовались особым авторитетом. Он был чудаком, который сквозь оконные решетки пытался заглянуть в роскошные дворцы всемогущих.
– Монастырская тишина угнетала меня. День за днем слышать шорох сандалий по галерее, звуки колокола и свой голос кастрата в семинарии… стало невыносимо. Мысль билась во мне с бешеной силой. Она вдребезги разнесла монастырские ворота. Я должен был испытать себя снаружи, в ином окружении.
– И ты испытал себя, господь да будет к тебе милосерден! – воскликнул подавленный инквизитор. – Кафедра в Сене была экзаменом для тебя, профессора! Ты захмелел и, хотя тебя предостерегали люди осмотрительные, поспешил в пиратское гнездо. Неужели первое поражение не заставило тебя вернуться в Падуанский дворик!
– Это не было моим поражением, но лишь отступлением…
– О, дерзкий!
– Разве это дерзость – высказать некий замысел?
– Ты недооценил бремя мысли и ее печальные последствия. Твое стадо изгнало тебя, пастырь.
Из рассказа Доминиса возникали образы косматых людей, одетых в грубые ткани или овечьи шкуры, хмуро внимавших плану их переселения в житородные края. Ускоки! Пираты… Старому пастырю захотелось громко крикнуть куда-то вдаль… А может быть, кто знает, то был последний и единственный способ помочь этому пароду выжить. Коварно погубленные вожди их воскресали во мраке кельи, повторяя свои обвинения. И пока ты, епископ, стремился привести ускоков к миру и земледелию, императорский полковник усмирил Сень свинцом и виселицами. Ты безумен, если искренне считал возможным посеять зерно на проклятой ниве, где сходились три границы, где разбойничали турецкие, императорские и венецианские солдаты. Или же ты был негодяем, подобно многим другим, кто словом о мире прикрывал волчий оскал. И если б ускокам удалось посадить тебя на кол на вершине Велебита, это стало бы вполне заслуженным венцом твоей миссии и явилось бы предостережением для всех прочих, ибо с волками надо выть по-волчьи и это единственно приличествует двуногому.
