А напрасные путешествия твои между удаленными столицами через кишащие разбойниками местности, по грязи и бездорожью! Ты проезжал мимо штабелей трупов, мимо дымящихся пожарищ, избегая засад и завалов, проезжал, зажмурив глаза, дабы все это оставалось постоянно присутствующим в мыслях. Гяуры, посаженные на кол, девушки, проданные в турецкие гаремы или христианское рабство, грабежи на дорогах, месть, опустошавшая целые села, воинствующая религиозная нетерпимость, стаи ворон над полем боя, псы, лакавшие человеческую кровь, оголтелые банды… и в довершение ко всему скелеты, выжженные солнцем, они белели в оливковых рощах, точно неслыханные плоды твоих миротворческих прививок. Человек более малодушный укрылся бы он этого сонма ужасов в возвышенных размышлениях о потустороннем, но единоборствующий прелат, прозревший благодаря проклятой оптике, врукопашную схватился с полчищами вурдалаков вампиров, ведьм, заклинателей духов, вдохновителей я поджигателей костров, разбойников на больших дорогах схватился во имя Духа просвещения! Дерзкий вызов, брошенный всем на перекрестке европейских дорог, где беспрепятственно гуляли любые ветры, где даже ястребам удавалось выжить только благодаря силе своих когтей.
У кардинала, восседавшего перед ворохом бумаг на столе, пробуждался все более и более острый интерес к этой личности, выраставшей из вялой и временами мало ему понятной исповеди. После ускокского Сеня одолеваемый сомнениями человек попал в огромные пустынные развалины, наследие античного мира. В захолустном далматинском городке определилась судьба автора книги «О церковном государстве». Марк Антоний получил от папы самую ничтожную епархию, в Далмации, но зато приобрел самое высокое звание. Под гордым титулом примаса Хорватии и Далмации таились печальные reliquiae reliquiarum.[19] Ему предстояло или смириться в убогом диоцезе, или заболеть ностальгией по исчезнувшему королевству. И заново поставленный первосвященник оказался в тени некогда существовавшего королевства, слишком сильный и слишком тщеславный, чтобы удовлетвориться жалкими останками в настоящем. Титул, уже позабытый при европейских дворах, стал единственной картой в его игре, где ставкой была власть; пытаясь вернуть ей прежний королевский блеск, он сам надеялся вспыхнуть в ее величии. И вчерашний сеньский епископ, в качестве ревностного посланца папы Климента VIII недавно посещавший императора, эрцгерцога и дожа, после их комплиментов вдруг нарушил старую вассальную клятву. Подобный гранитному монолиту вздымается он над каменными глыбами своей родины, упрямый и мечтательный. К лишенным растительности скалам бывшего профессора приковали не папская грамота и не благодати архиепископского сана. Под обветшалым титулом, который он отныне пронесет сквозь грозное время, вырастал облик почти стертой с лица земли нации в ее бунте против насилий и грабежей.
Однако архиепископ пал духом, едва оказавшись в Сплите. Бесчисленные пристройки к стенам дворца Диоклетиана,[20] безвкусные перегородки, часовенки, ниши – все говорило о некоей искусственно поддерживаемой жизни. Из полуподвальных окон разило тухлой рыбой и слышались звуки непрерывных ссор, из трещин в мостовой несло смрадом клоаки. Вверху, на натянутых между балконами или стенами противоположных домов веревках, точно семейные знамена, развевалось пестрое белье. Во время первой же прогулки по своим владениям примаса охватило чувство полной гибели некогда существовавшего государства. Грабители растащили камни древней императорской усыпальницы; проломы, оставленные в античных стенах, издали казались огромными заплатами. Взор останавливался на строениях чудесной архитектуры, которым, однако, не хватало воздуха, чтобы в полном объеме проявить свою красоту. Остатки древней стены перегораживали тесные изрытые улочки. Варварская провинция, кипел гневом пришелец из итальянского Возрождения, невежество и дикость на каждом шагу!
Мавзолей Диоклетиана, который принявшие христианство переселенцы перестраивали в течение столетий, воздвигнув на нем высокую колокольню, также мало напоминал знакомые базилики. Вытянутый вверх восьмиугольник казался стиснутым, сжатым, загроможденный каменными и деревянными пристройками и хорами. Правда, внушительное впечатление оставляли круглые античные колонны с капителями в форме раскрывшегося чудесного цветка, которые несли на себе свод, но и здесь гармония была нарушена: пытаясь увеличить место для прихожан из простого народа, между этими колоннами водрузили деревянные леса, поддерживавшие две верхние галереи, куда можно было попасть лишь из вынесенной наружу колокольни; эта уродливая перестройка вовсе погубила древнюю архитектуру.
