С этого дня Эрика преобразилась. Она расцвела, и улыбка не сходила с ее лица. Она не шла, а летела как на крыльях, на нее оглядывались. Люди говорили про нее: «Какая красавица!» А мать не понимала, что происходит с дочерью. Адель видела, что девочка влюблена. Но в кого? Мари наблюдала за Эрикой на фабрике. Окна ее квартиры выходили во двор общежития. На горизонте не было ни одного достойного парня. Она ни с кем вместе не появлялась, вовремя приходила к матери обедать и на занятия, вовремя ложилась спать в общежитии. И потому обе дамы, посовещавшись, решили: «На девочку так благодатно влияет возраст. Все–таки 17 лет. Кому не хотелось петь в этом возрасте?»
* * *
Гедеминовы платили Наде прилично. Все было бы хорошо, но при ней никто не говорил по–русски. Приходили гости, она подавала на стол, и все говорили на басурманском французском. Любопытная Надя иногда даже жалела, что не понимает французского. Она слышала, как жена Гедеминова учит Эрику немецкому языку, и это ее оскорбляло еще больше. Она думала: «Умные люди, а не понимают, что немецкий язык — самый плохой язык, да еще девчонку обучают». Была бы воля Нади — она запретила бы этот язык, чтобы его забыли раз и навсегда. Ей также было непонятно, почему Адель и художник с женой по воскресеньям ходят в церковь. На верующих такое гонение. Адель Гедеминова ей нравилась, поэтому она решила поговорить с ней. Однажды она спросила:
— Зачем вы ходите в церковь? Ну, верьте себе в Бога, как я. Никто и не узнает. А вы такие хорошие люди и не понимаете, как лучше. Все смеются над вами.
Но в ответ услышала:
— Надя, я иду в больницу. Смотрите, чтобы Альберт вовремя поел, и покормите Эрику, когда она придет с работы.
— А почему вы ее зовете Эрикой? Она же Ирина, — удивилась Надя.
— Ирина — это ее русское имя. А нам нравится имя Эрика, ее собственное, — ответила Адель.
Вечером Надя навестила приятельницу Нюру.
— Как твои дела? Чего не заходишь? — спросила она ее.
— А когда? У меня постоялец. Вдруг понадоблюсь, — ответила Нюра.
— Ну, понадобилась? — ехидно спросила Надя.
— Ну да! Он из Москвы, начальник. На таких, как я, и не смотрит.
— Старый, что ли?
— Молодой! Двадцать восемь лет. Я паспорт видела.
— Ну, подумаешь, разница в восемь лет, — сказала Надя и добавила: — Нам с тобой только по тридцать шесть. Или забыла?
Вчера пришла к нему геологиня. Экспедиция, значит уже работает, а она приехала в лабораторию, привезла какие–то… ну, забыла, а, керн. И зашла к начальнику. А может, он ее вызвал. Смотрю я в щель двери, а она лезет в нему обниматься. Он ее отталкивает, а она спрашивает: «Что с тобой, Коля?» А он ей в ответ: «Все, Тамара! Мало ли что было между нами. Забудь все». Она обиделась и говорит: «Это потому, что ты женишься? И думаешь, лучшую выбрал? Думаешь, она будет сидеть в московской квартире и шесть месяцев ждать тебя из экспедиции. Смотри, а то приедешь случайно среди сезона в Москву, как бы там другого не обнаружил». А он ей: «Это не твое дело. Ты приехала работать, или мне тебя другой заменить?» Та в слезы и говорит: «Мы с тобой столько лет вместе. Я думала, что ты счастлив со мной. А ты, как был гулящим, так и остался. Кто тебе еще все прощать будет? Так и поверю, что не будешь жене изменять». Он разозлился и выставил ее за дверь. Сказал: «Придешь, когда успокоишься, у меня много работы». Я еле успела отскочить от двери. А у тебя что?
— Ты же знаешь, с фабрики я рассчиталась, домработницей у Гедеминовых работаю теперь.
— У этого бывшего заключенного князя? За что воевали? Как был барин, так и остался. Откуда он берет деньги, чтобы домработницу нанимать?
— Он много дома работает. У него заказы, что–то все точит на станке. К нему приходят важные люди. Заказывают и обувь модельную, и какие–то портсигары. Он и мебель делает сейчас из красного дерева. Ему из Карелии березу поездом, багажом прислали. Ох, и красиво делает. Меня в мастерскую не пускают. Он сам там убирает. А ключ с собой носит. Девчонку эту смазливую, Ирину Рен, Гедеминова учит немецкому языку. Эрикой они ее кличут.
— Она ж сама немка. Чего ж не знает свой язык? — с презрением спросила Нюра.
— Да, выходит, не знает. Приютская, забыла язык. А я и слушать его не могу. Правда, говорят они на немецком не так, как в кино или как говорят по радио наши. Там все лают. А эти мягко говорят, почти «р» не слышно. Не рычат, значит. Но очень отрывисто. Мы против ихнего прямо как поем.
— А вдовец–то как поживает? Может, ты уже к нему бегаешь? — с подозрением спросила Нюра.
— Ну что ты! Я как раз хотела тебе рассказать о нем. Он как выпьет, так просто сумасшедшим делается. Сам с собой разговаривает. А вчера зеркало разбил. Я сразу к щели, а он говорит: «Я тебе покажу, как из–за зеркала выглядывать. Воскреснешь — снова придушу!»
— Врешь! — шепотом произнесла Нюра. — Неужели по пьянке придушил? А говорил — от сердца умерла. Про него всякое бывшие заключенные говорят. Ну, давай, рассказывай!
