К Гедеминову в больницу пришел следователь.
— Гедеминов, — начал он. — Пропал секретарь партийной организации обувной фабрики. Что ты об этом знаешь?
— Как пропал? — удивился Гедеминов. — Он что, ребенок? Когда это случилось?
Следователь пристально посмотрел на него и сказал:
— Рабочие фабрики были свидетелями того, что он ругал тебя на чем свет стоит. Так что вы не поделили? Вы были знакомы раньше?
— Ну, во–первых, он был моим начальником в зоне. Хороший был, строгий, но справедливый. Я помню, его из–за контузии головы в санаторий направляли. Потом уже через много лет здесь, на фабрике, встретились.
— Какие были у вас взаимоотношения? Вы враждовали?
Гедеминов продолжал играть роль бывшего заключенного:
— Как я мог с ним враждовать? Он большой человек, начальник. А я рабочий. Какие могут быть у нас отношения? Я из бывших богатых, а он с детства богатых не любит. Как напьется, так кричит: «Всех надо уничтожить!» Богатых больше нет. Все равны. Ну, а он все еще что–то имеет против меня. Я даже жалобу на него писал. Обижал он меня часто. Но я молчал. Он нервный, воевал. Имеет право ненавидеть бывших богатых. Но перед тем, как мне случилось в больницу лечь, Попов был в хорошем настроении, и даже поинтересовался моим здоровьем.
— Знаю. Но ссора же была?
— Да не ссора. У нас кобыла старая на фабрике подохла. А дома протапливаются резиновыми отходами. Их надо развозить. Начальник привел молодого необъезженного жеребца. Возница, совсем старик, не смог коня в подводу поставить. Вот начальник и стал его кнутом усмирять. Мне его жалко стало. Я и вырвал кнут из рук Попова. У него, Попова, контузия головы на фронте была. Он иногда себя не помнит. Кричал, конечно, на меня. Конь его лягнул. А я говорю: «Чего зря коня бить? Усмирю его и поставлю в подводу сам».
— Усмирил?
— Конечно. Я люблю лошадей.
— А дальше?
— Что дальше? Дальше все. Вы проверьте, может он в психиатрической клинике. Он уже лежал там.
Пришел врач, принес больничную карту Гедеминова.
— Вот здесь все записано, посмотрите, — показал он следователю.
Следователь, усмехнувшись сказал:
— Этот Попов рассказывал рабочим фабрики небылицы, что ты грозился его ногой по голове треснуть. Акробатом тебя считает. А еще говорил, будто ты можешь убить человека ребром ладони. У него точно не все дома, — покрутил следователь пальцем у своего виска.
Врач показал на Гедеминова: — Больной был в таком состоянии, что едва выжил. Вы не знаете, что такое больное сердце! Двигаться нельзя. Кто ему встать разрешит. Вон его домашние тапочки под кроватью. Они новые. Как принесли, так и лежат.
Следователь взял тапочки, посмотрел и сказал: «Новые, неношеные». Посмотрел под подушкой, под матрацем…
— Ничего нет, — сказал он и добавил: — Да я знаю, что ты, Гедеминов, жалобу писал на Попова. Есть справка, что Попов лежал в психиатрической лечебнице. Тут ты прав. А такие больные…
Постояв еще около Гедеминова, следователь ушел. Ночью пришел доктор и, разбудив Гедеминова, жестом позвал его за собой. Зашли в кабинет врача.
— Сутки спите, не многовато? — спросил доктор.
Гедеминов уже вспомнил его фамилию. Но про себя решил не признаваться в этом.
Доктор пристально смотрел на него.
— Вы не узнаете меня? — спросил он.
— Простите, но я вас раньше не встречал, — ответил Гедеминов.
— А я вас сразу узнал. Вчера жена моя с детьми приходила. Я ей вас показывал.
— Да что происходит? Зачем меня показывать? — спросил Гедеминов.
Доктор достал из шкафа спирт, разлил по склянкам:
— Выпьем за встречу!
— Вы меня с кем то путаете. И у меня сердце, вы же знаете, мне нельзя пить, — удивился Гедеминов.
— Бросьте, Александр Павлович, — засмеялся доктор, — когда вас привезли в мое дежурство, я вас сразу раскусил. Сначала думал: «Симулянт, работать не хочет, притворился больным, чтобы бюллетень дали». Потом смотрю, доктор Гедеминова хлопочет рядом с вами. Я и раньше думал, где я эту оригинальную фамилию слышал. Посмотрел вам в лицо и вспомнил. Вы же, батенька, мне жизнь спасли в сорок втором, на шахте. Я Давид Коган. Вы меня до клети донесли и достали из кармана сухарь. Я пожевал и ожил. А на следующий день нам пайки прибавили. Я после четвертого курса медицинского института в лагерь попал, мне только двадцать лет было. А гнить живьем в шахте не хотелось. Выпейте же! У меня дети родились, жизнь продолжается, понимаете? — Доктор продолжал: — В общем, я воевал под началом этого Попова в штрафной роте. Гад, подонок. Раненых на поле боя бросал. Но я сам выполз и друга вытащил. Меня, слава Богу, в ногу ранило. Попал в госпиталь, оставили работать там. После войны диплом врача получил.
Поскольку Гедеминов продолжал молчать, доктор снова спросил:
— Неужели вы меня не узнаете? Я же Давид из вашей бригады. Мы с вами на шахте работали в войну. Не хотите признаться, что узнали меня. Но вам это ничем не грозит! У вас еще был какой–то метод выживания…
— Я вспомнил Вас, — признался Гедеминов.
— Добрый вы мой человек! Дайте я вас расцелую за всех спасенных! — обрадовался доктор и обнял Гедеминова.
Гедеминов саркастически рассмеялся:
