Штернберг зашел на очередную цель. Он только что сменил самолет на новенький, только что подготовленный техниками. Штурмовик идеально слушался руля, пушки и пулеметы били намного точнее. Он вскрыл сильно поврежденный бомбардировщик, лишившийся обеих верхних турелей - стеклянные купола были залиты кровью, - словно консервную банку. Оторвалось одно крыло, самолет покачнулся и начал падать. Штернберг тут же направил свою машину в образовавшуюся прореху, тут же открыв огонь. Пули пробили стеклянный колпак кабины, изрешетив пилотов и стрелка из спаренных носовых пушек чудовищного для авиации калибра - двадцать миллиметров. Попадать под такие не хотелось никому, а потому мало кто решался заходить к "Летающим крепостям" спереди. И только самые отчаянные, среди которых, правда, Штернберг себя никогда не числил до сих пор, отваживались на подобный маневр. Но сейчас генерал-лейтенант просто перестал узнавать себя. Куда только делся расчетливый и спокойный пилот, всегда точно знающий, у которого весь полет разбит на интервалы и действия привязаны к этим выверенным едва ли не до секунды. Штернберг будто снова стал тем молодым летчиком, каким был в прошлом, едва выпустившись из летного училища. Рисковым пилотом пикировщика.
Он и сейчас рисковал. Рисковал отчаянно. Наверное, даже в юности себе не позволял ничего подобного. Он коршуном падал на бомбардировщики, поливая их длинными очередями. Пусть те и были прочны, но против подобного натиска выстоять не могли. Его самолет получал попадания. Страшнее всего пришлось, когда пуля по касательной царапнула колпак кабины, осыпав пилота со стрелком веером осколков. Штернберг выругался сквозь зубы и выдернул один из щеки. По лицу и шее потекла кровь.
Еще одна цель. Куда опасней предыдущих. Ибо обе верхних турели у него целы. Они, как по команде, развернулись к нему, открыли огонь. Штернберг бросил тяжелый самолет прочь от трассирующих очередей. Сам нажал на гашетку. Пулеметы выплюнули пламя выстрелов, проследить их было несложно, не смотря на то, что трассирующих пуль в лентах уже почти не имелось. Вечерело, солнце клонилось к закату, и вспышки трассеров виднелись очень хорошо. Даже где-то красиво.
Штернберг отмахнулся от глупых мыслей, стер кровь с лица. Одна из турелей замолчала. Пули изрешетили колпак, превратив стрелка в красное месиво. Зато второй отомстил за него по полной. Штурмовик затрясся от попаданий. Но это не остановило Штернберга. Продолжая заход, не смотря ни на что. Длинная очередь прошила и вторую кабину турели, оставив бомбардировщик практически беззащитным сверху. Но и после этого он не отпустил. Пули прошили фюзеляж и руль "Летающей крепости". Теперь он точно беззащитен.
Штернберг выровнял самолет. Проверил, сколько осталось боеприпасов. Решил, что хватит на этот заход, да и штурмовик ведет себя неуверенно. Рыскает, норовит капотировать, двигатель шумит как-то скверно. Надо возвращаться.
Он развернул самолет и двинулся к аэродрому, благо да него лететь всего-ничего. И тут его атаковал враг. С удивительной наглостью зашел в хвост, игнорируя все усилия стрелка аппарели.
- Давай вниз! - крикнул тот Штернбергу, даже сделав характерный жест, тыча большим пальцем вниз. - Снижайся! Он за хвост спрятался!
Генерал-лейтенант прорычал сквозь зубы несколько ругательств подряд. И вовсе не из-за того, что его стрелок - нижний чин - обратился к нему на "ты". Генерал-лейтенант дернул рычаг вниз, рискуя капотировать, но подставляя врага под огонь из аппарели. И почти тут же заговорил пулемет стрелка. Двигатель подозрительно рявкнул. Пропеллер на мгновение замер, но выправился. Однако знак был уже не просто подозрительный. Это уже страшно.
Штернберг выровнял самолет, выжал последние силы из двигателя, ускоряя машину до предела. За спиной отчаянно и в голос матерился стрелок, поливая сидящего на хвосте альбионца, который никак не хотел подставляться под пули.
- И где же ты, Кулеша? - спросил генерал-лейтенант. - Обещал же прикрыть.
Генерал-майор Кулеша лежал на койке лазарета. Когда его прооперировали, сказать не мог, но, скорее всего, это было давно. Потому что боль возвращалась. Особенно сильно болела левая рука, а правая отчаянно чесалась под ворохом бинтов. Превозмогая боль, Кулеша хотел почесать ее левой, но та отзывалась только какими-то судорожными подергиваниями. Он ощущал пальцы, локоть, мог согнуть и разогнуть их, однако никаких других движений сделать не получалось. Кулеша никак не мог понять, как его умудрились связать настолько странным образом.
- Парень, - поймал правой за полу халата проходящего молодого врача генерал-майор, - как вы мне левую руку забинтовали?
Тот склонился над ним, откинул одеяло, хоть и без этого отлично понимал, что с его рукой.
- Простите, ваше превосходительство, - перешел он даже на казенно-уважительный тон, - но у вас левая рука ампутирована до половины плеча. Но перевязь достаточно тугая, крови на бинтах нет.
- Это значит полный абшид, - пробурчал себе под нос генерал-майор, - или в лучшем случае штабная работа.
