Воротынский подробно расспрашивал атамана о произошедшем на Сенькином броде. И когда услышал, что Сторожевой полк частично перебит, частично рассеян, а князь Шуйский ранен, тут же приказал воеводам Шереметеву и Одоевскому преградить ногаям путь на Москву, перехватить главные дороги и стоять на них до подхода главных сил. Но всадники Теребердей-мурзы, разгорячённые только что одержанной победой на Сенькином и других бродах, видя перед собой новую русскую рать, и тоже немногочисленную, навалились на её порядки и начали азартно врубаться в них, круша кривыми саблями московские щиты и брони. В первые часы схватки опричники воеводы Никиты Романовича Одоевского и поместные дворяне князя Шереметева держались твёрдо. Отбили одну волну ногайской конницы, другую. Теребердей-мурза придерживался давно избранной тактики, уверенный в том, что русские, когда их число невелико, когда они в пешем строю и их фланги не прикрыты конницей, рано или поздно дрогнут. Тем более в чистом поле. Степь – это стихия его, Теребердея-мурзы, и его быстрых, как удар голодной змеи, конников. А Теребердей-мурза был голоден. И голодны были его мурзы и воины. Всем нужна была добыча, и добыча была рядом, в богатых и многолюдных деревнях и городках, полных скота и женщин со светлыми, как овсяная солома, волосами, за которых на базарах у моря щедро платили серебром и золотом. Но крымский царь запретил обременять свои обозы пленниками и всем, что нельзя было пустить на корм коням и воинам и что не приносило пользы в бою, но сковывало движение войска. За ослушание грозила смертная казнь. Жизнь была дороже серебряных и золотых монет, которые здесь, в чужих полях и лесах, казались миражом, и этот смутный мираж то возникал вдали, то исчезал. Таким миражом казалась и Москва, русская столица. Туда их торопил Девлет Гирей. О Москве мечтали и они, ногайские мурзы и простые воины, которые, чтобы снарядить себя в поход, продали всё, кроме лошадей, заложили купцам жён и дочерей, и теперь предстояло обернуться так, чтобы и семью выкупить, и остаться с барышом. И Москва им казалась городом несметных богатств, где серебряные и золотые монеты были рассыпаны прямо под ногами, а нежные волосы женщин сияли, как посевы хлебов ранним утром, когда ещё не сбита ветром роса с колосьев. Теребердей-мурза и другие мурзы ещё сильнее распаляли в них эту мечту, говорили, что в большом русском городе они возьмут всё, что им надо, и что обозы пополнят ещё и тем, что попадётся под руку на обратном пути в Степь. Войско Теребердея, как и войско Девлет Гирея, имело самый разношёрстный состав. Были здесь и мангыты, и кунграты, и кыпчаки, и башкиры. И всех объединяли вера в Аллаха и страстное желание взять побольше куш в этом походе. Нажива – вот что двигало воинами Степи, когда они собирались под стяги своих ханов и мурз.
Историк Д. И. Иловайский, исследуя состояние ногайских орд кануна битвы при Молодях, писал: «Ногайские татары занимали тогда своими кочевьями и становищами всё огромное пространство между Волгою и морями Аральским и Каспийским. Это собственно так называемая Большая Ногайская орда; средоточием её был город Сарайчик, лежавший на нижнем течении реки Яика. На юге, между Азовским и Каспийским морями, кочевала Малая Ногайская орда. Главная или Волжско-Яицкая орда, при своей многочисленности, могла бы сделаться очень опасным соседом для Московского государства; но в ней не образовалось единой власти, подобно Крымскому ханству».
