Малорослый монашек, похожий на подростка, с поднятым в обеих руках крестом пробежал по берегу, длинной мокрой рясой разбрызгивая росу, и не по росту могучим голосом требовательно рокотал:
– Спаси, Господи, люди твоя и благослови достояние твоё! Одоление на окаянных безбожных огарян! Князю Иоанну и дружине его на супротивныя даруяй!
Прискакал он из Серпуховского Высоцкого монастыря, игумен прислал.
Тем временем новые и новые десятки и сотни всадников, гиканьем и свистом торопя лошадей, бросились в воду. А авангард уже почти приблизился к середине реки. И в это время шевельнулись над тынами лохматые казачьи и островерхие стрелецкие шапки. Мелькнули заблаговременно зажжённые фитили. Молния полыхнула над московским берегом, гром грянул и с упругим шипением покатился навстречу ногаям. Первая перемена отползла назад и принялась торопливо заряжать ружья, а тем временем вторая прицелилась в приближающуюся с каждым мгновением стену людей и лошадей и поднесла фитили к полкам, на которые был насыпан сухой порох. После третьего залпа ногаи остановились, затихли. Какое-то время живая их стена ещё двигалась к противоположному берегу, но через мгновение дико завизжала и начала рассыпаться, пропадать в кипящей чёрной воде. Последовал и четвёртый удар грома, и пятый. Ударили молнии справа и слева, озаряя Сенькин брод, потонувший в стонах и стенаниях поражённых огненным боем защитников левого берега.
– Бей-убивай басурман! – дико кричали лохматые шапки; и Ермак различал среди прочих калёный рык Матвея Мещеряка.
– Братцы, пали шибче! – вторили им за стрелецкими тынами и плетнями.
Несмотря на то что ногайская волна дрогнула, в воздухе, густо пропитанном пороховым дымом, хищно вжикали стрелы. Некоторые из них впивались в плотно сдвинутые заострённые брёвна тына, другие в поисках защитников берега опасно проскальзывали дальше.
Часть казаков, услышав посвист степных стрел, отложили тяжёлые пищали, вынули из налучей тугие луки и тоже опустились на колено. Среди них были Фемка и вож из местных Данило Зубец. Они проворно, словно соревнуясь в быстроте и меткости, посылали на середину реки свои стрелы, вместе со своими товарищами из сотни Черкаса Александрова выкашивая первый ряд атакующих. Освобождённые от всадников кони метались по мелководью, забегали на глубину и, раздувая ноздри, плыли куда глаза глядят. Другие, получив ранения, бились, поднимали брызги, и их так же, как их хозяев с пробитыми свинцом головами, сносило вниз по течению. Некоторые, задрав вверх ноги, как приплывшие невесть откуда коряги, дыбились на мелководье.
Вскоре нажим степняков начал слабеть.
– Черкас! – закричали казаки. – Гляди, басурмане плечà показали!
– Береги, браты, свои головы, а чужих не жалко!
Стрельба из-за тынов и плетней тоже сперва поредела, а потом и прекратилась. Всё. Отбились. Можно и порох поберечь.
А тем временем на Ермаков струг приплыл казак. Отдышавшись, он передал весть от есаула Чуба: степь пустила по своему берегу многочисленные чамбулы, ногайцы вынюхивают броды, в бой особо не ввязываются, ищут место для переправы. Стало очевидным, что ногайцы от берега просто так не уйдут. Князь Шуйский рисковал: добрая половина Сторожевого полка была разделена на небольшие отряды, которые сейчас рыскали по московскому берегу в нескольких верстах выше и ниже Сенькина брода; более крупные разъезды там же, не покидая сёдел и не выпуская из рук пищалей и копий, стояли у плетней возле отмелей в ожидании атаки степи.
Но степь снова атаковала Сенькин брод.
На этот раз Теребердей-мурза, командовавший авангардом, состоявшим из лёгкой кавалерии, которую он привёл на Оку из Ногайской степи, навалился большой силой. Девлет Гирей потребовал от Теребердея-мурзы во что бы то ни стало очистить брод. И тот ревностно выполнял приказ.
Атаки следовали одна за другой. Стрельцы и дворяне, казаки и послужильцы гасили одну волну, за нею следовала другая, третья, они гасили и ту, и другую, и третью, но подкатывала очередная.
Уже иссякал зелейный припас, заканчивались свинцовые пули, защитники Сенькина брода взялись за луки и лёгкие метательные ратища. Уже рубились саблями на отмелях, сталкивали с лошадей степняков копьями и крючьями, добивали прорвавшихся в зарослях прибрежных верболоз. Но и защитники брода почти все были переранены не единожды. Князь Шуйский сам кидался в гущу схватки. Кольчуга на нём была порядком изрублена, а шлем от прямого удара погнут. Он с трудом держался в седле, но ни в какую не соглашался спешиться. Князь видел, что дела их плохи, но твёрдо верил: берег держится до той поры, пока оставшиеся в живых ратники его полка видят своего предводителя в рядах сражающихся, с клинком в поднятой руке.
