Манёвр Большого полка между тем затягивался, и были моменты, когда воевода Хворостинин и командиры начинали сомневаться в том, что их задумка закончится удачей, что князю Воротынскому с казаками Михайлы Черкашенина и воеводами удастся занять удобную позицию в тылу татар, а не быть разбиту на пути к исходному рубежу. Пережили защитники гуляй-города и мгновения, когда им казалось, что атакующие поняли, что их за стенами мало, что их план раскрыт, и потому штурмующие исполнены особой ярости и решимости проломить наконец проход в стене, чтобы дать возможность ворваться в городок своей коннице, которая и докончит начатое дело. Но проходили и эти минуты. Рубка у стен продолжалась. Сил, казалось, ни у оборонявшихся, ни у атакующих не убывало.
Наконец от Воротынского прибыл гонец, который передал приказ князя: пора.
Полк Хворостинина построился для вылазки. На коней садились даже легкораненые. Изготовились. Князь подал команду, стрельцы быстро откатили телеги, и в стене, до этой минуты казавшейся неприступно-каменной, образовался довольно широкий проход. В него и устремился хворостининский полк и начал быстро и правильно, как на смотру, растекаться по полю. Предстояла атака. Дело непростое.
Ермак, как всегда, по привычке перед боем вглядывался в лица своих казаков. Даже опытные рубаки и хладнокровные есаулы были бледны и сосредоточенны. Они тоже оглядывались на своих товарищей, чтобы чувствовать плечом братнее плечо. Но не увидел ни одного, кто бы нуждался в слове или хотя бы в жесте поддержки, пусть хотя бы в молчаливом кивке головы. Все были готовы умереть и встречали наступающий час с молчаливым согласием: чему начертано произойти, того не миновать, но за общее дело постоим.
Вот построились. Вот командиры и есаулы подровняли фланги. Вот потянули из ножен клинки, выровняли копья и ратища. Вздыбилось небольшое войско князя Хворостинина Дмитрия Ивановича. Наступала для него Пасха, день таинственного и непреложного Воскресения. В нём, в этом светлом Воскресении, нуждалась больше душа войска, но не тело его. Тело войска было уже наполовину мертво. Но пока никто, ни одна частичка войска, ни один из обречённых не знал, не ведал этого. Хотя каждого беспокоила дума, что именно в этой схватке он может быть смертельно ранен, что судьба именно теперь положит ему схватиться с более сильным и удачливым противником, что падёт от пущенной стрелы или брошенного копья его верный товарищ или споткнётся конь… Но каждый подавлял в себе эти мысли, как будто они были чужими. На этот раз из гуляй-города выходили и немцы. Отряд наёмников был небольшим, но дисциплинированным и легко управляемым. Командовал немцами некто Францбах. На этот раз он выстроил своё небольшое войско плотной фалангой. Закованные в тяжёлые панцири копейщики – впереди.
Крымчаки наблюдали за манёвром Хворостинина с хладнокровием. Что сделает им, ещё многочисленным и полным сил, этот полк? Хан взмахнёт рукой, подадут сигнал для атаки боевые тулумбасы[19], и разметает степь эту горстку русских одним лишь авангардом, разнесёт на копьях остатки тел опричников, земских помещиков, их холопов и казаков – пусть доклёвывают голодные вороны. И тогда только останется сбить в табун их лошадей и угнать в обоз вместе с притороченными к сёдлам трофеями – оружием, бронями, воинским снаряжением и всем тем, что найдётся при убитых и в обозе.
