Из Оки струги вошли в Волгу. Стройно прошли под красными стенами кремля, мимо руин Макарьевского Желтоводского монастыря, разрушенного казанским ханом Улу-Мухаммедом, чьи потомки сидели теперь в рязанском Касимове и ревностно служили Москве. Паруса подхватили северный ветер и бодро повлекли казачью станицу вниз по течению. Те, кто возвращался на волжский простор, оставили вёсла, закурили трубки и счастливо оглядывали даль реки и окрестные берега. Скитальцы, позабывшие дом, его запахи и уют и не надеявшиеся увидеть его прежним и своим, вновь оказались у родного крыльца. Здесь, у слияния, Волга была ещё не так широка, пожалуй, даже поскромнее Оки, но могучее её движение уже чувствовалось. Оказавшиеся на Волге впервые, с любопытством крутили головами, провожая крупных, как аисты, чаек, будто не видели их на Оке. После того как миновали устья Керженца и Ветлуги, Волга будто разлилась, а когда миновали Казанскую крепость и река приняла воды Камы, берега и вовсе стали теряться в сизой дымке и утренних туманах.
До Казани был Свияжск. У острова струги пристали к берегу. С крепостной стены бахнула сторожевая пушка. Заряд был слабый, жадный, без ядра и свинца, как определил Ермилко Ивашкин, вопросительно глядя на атамана. Ермак окликнул пушкарей:
– Здорово ночевали, православные?
Время было раннее, только развиднело, и по Волге стлало тонкие, как выбеленные холсты, косяки тумана. Ветер тоже лежал где-то на берегах, то ли в оврагах, то ли в степных ковылях. И звук пушечного выстрела, и человеческий голос разносились далеко.
– Слава богу, атаман! – ответили со стены.
Ермак сдержанно засмеялся. Казаки отстёгивали сабли, складывали их в стругах, спрыгивали в воду, брели к берегу и собирались возле ворот, над которыми тускло золотился небольшой, в две ладони, образ Спасителя. Казаки крестились, поднимая к иконе заспанные серые лица. Икона Спасителя крепилась в растрескавшемся и почерневшем от солнца и времени ковчежке. Дубовые, окованные грубым тяжёлым железом ворота были наглухо заперты.
– С чем пожаловали, вольные люди, откуда и куда путь держите? И кто у вас голова али атаман? – снова окликнули со стены.
Ермак заранее знал, что в крепость их не пустят, поостерегутся, но всё же сказал:
– Святой Троице люди православные хотят помолиться, поблагодарить за удачу долгой дороги, которая, слава богу, позади. А идём мы издалече, из самого Пскова, что на реке Великой. Царю верой и копьём служили.
– И что же, славный атаман, отстояли Псков и Святую Троицу псковскую?
– Слава богу, отстояли. Государь щедро наградил нас серебром из своей казны и отпустил на Волгу, дале служить. А веду их я, Ермак Тимофеев… – Ермаку сперва показалось, что это был старший наряда; и, конечно, о непрошеных гостях, приставших к берегу в такой час и в таком количестве, он сразу донёс в воеводскую избу, и теперь пытал ума да тянул время.
– Стало быть, верные?
– Верные. В царёвом войске состояли, наша кровь на литовских стенах. А ты кто? – не выдержал Ермак. – Зови воеводу! Что с тобой толковать!
– Не воровские, говорите? – тем же спокойным и уверенным тоном продолжала допытываться свияжская стена.
– Не воровские.
– Раз верные да царёву службу в Левонах несли, грамота должна быть.
– Зови, говорю, воеводу! С ним буду толковать! А ты, братец, отойди от стены! Не тебе же грамоту объявлять.
– Отчего ж не мне? Мне, атаман, и объявляй. Потому как я и есть воевода государевой крепости Свияжск стрелецкий голова Иван Глухов.
Ермак встрепенулся:
– Не тот ли ты Иван Глухов, с которым я когда-то на Оке у Серпухова против ногаев стоял?
– Тот самый. А не тот ли ты Ермак Тимофеев, что на Сенькином броде стругами татар топил?
– Как не тот! Тот самый и есть!
Какое-то время стена молчала. Потом послышались шаги и прежний голос с тем же спокойствием произнёс:
– Рад был с тобой, атаман, словом перемолвиться. Сымай саблю, оставь за воротами пистоли и один, без батожников, входи. А скоп твой в крепость я не пущу. Пускай молятся у стены.
– Нет, Иван, благодарствую за честь, а только без товарищей к Троице я не пойду. Помолюсь и я у стены. Она тоже православной кровью полита, а стало быть, тоже не без святости.
Казаки зароптали. Но атаманы прекратили ропот, первыми опустились на колени и стали читать молитвы. Старец Илларион, которого казаки по-семейному звали Ларюшкой, извлёк из-под одежд, никак не похожих ни на монашеские, ни даже на поповские, большой серебряный крест и, всем своим видом стараясь соответствовать торжеству наступившей минуты, поднял его над войском и таким же торжественным басом, отделяя каждое слово, стал произносить:
– Пречисте, нескверне, безначальне, невидиме, непостижиме, неизследиме, непременне, непобедиме, неизчетне, незлобиве Господи, един имеяй безсмертие, во свете живый неприступном… Пресвятая Троице, помилуй нас. Господи, очисти грехи наша. Владыко, прости беззакония наша. Святый, посети и исцели немощи наша, имене Твоего ради. Господи, помилуй…
