Иван Грозный направил в Сибирь дворянина Дмитрия Непейцына. Сей дворянин обязан был вести все дела, касающиеся сбора и доставки в Москву сибирского ясака. Меха шли в Европе по хорошей цене и могли весомо пополнить опустошённую войнами и походами царскую казну. Непейцын прибыл в Кашлык и сразу же начал исполнять то, что требовал от него государь: шертовать татар, собирать выход, составлять перепись «чёрных людей». Едигер не дал Непейцыну исполнить царскую волю. Вскоре он нашёл повод и выпроводил русского даругу из Кашлыка. А соболью казну, которую к тому времени успели собрать, поручил отвезти в Москву мурзе Баянде.
Когда царские дьяки доложили государю, что сибирский хан вместо обещанных тридцати тысяч соболей прислал всего семьсот, тот был взбешён и приказал бросить мурзу Баянду в тюрьму. Когда потребовал оправдания, услышал, что-де Сибирскую землю «воевал шибанский царевич Кучум и людей поимал многих».
Тем временем Едигер, видимо, спохватившись, нарядил в Москву новое посольство. В мешках послов дьяки сочли «тысячю соболей да даружской пошлины 160 соболей». Гора мягкой рухляди, доставленная из-за Камня, умягчила сердце царя. Он приказал выпустить из тюрьмы посла Баянду. Окончательный размер ясака установил в тысячу соболей. Но при этом с мурзы истребовали клятву выплачивать эту более чем посильную дань «впредь ежегодно и беспереводно». Перепись «чёрных людей» в Сибири и присутствие московского даруги в Кашлыке Грозный отменил вовсе. Что ж, не без царской милости.
Русские цари, надо признать, вообще достаточно милостиво относились к жителям приобретённых земель. По более поздним источникам и грамотам известно, к примеру, что воеводам строго-настрого предписывалось не холопить местных, не вывозить их в качестве прислуги и работников в европейскую часть России. Воеводы, местные чиновники, казаки и стрельцы, что греха таить, порой выходили за пределы предписываемой любви к инородцам, но за это можно было поплатиться головой. Казаки были лишены комплекса высокомерия крестоносцев, хотя крест в Сибирь несли. С лёгкостью женились на местных, правда, прежде всё же крестили их с именами Аграфена, Степанида, Агафья и т. п.
Но, возможно, именно этот мягкий вариант колонизации края и погубил хана Едигера, его двор и родню. Если бы, к примеру, в Кашлыке или в острогах на речных путях и перепутьях стояли стрелецкие и казачьи гарнизоны с затинными пушками, бухарцы не смогли бы так легко и быстро покорить здешний край. Так что лучше бы в Кашлыке сидел русский даруга, и пусть бы он был алчен и вороват, а в крепостцах годовали бы казаки и стрельцы. Прокормил бы Едигер тех и других. Зато сохранил бы голову на плечах и уберёг от лютой смерти свою родню.
Всё произошло в 1563 году. Пришедший из южных степей Кучум при поддержке бухарского хана Абдуллы и наёмного войска разбил сибирцев. Попавший в плен Едигер был безжалостно умерщвлён. Семь лет потребовалось новому правителю Сибири, чтобы выжечь саму память о прежних правителях и владельцах Тюмени и Кашлыка. Одновременно с военным захватом власти в Сибирь из Бухары хлынули проповедники ислама. Исламизация здешнего края шла тяжело. Население, и в первую очередь татарское, воспринимало Кучума как завоевателя, захватчика, то есть чужого, который к тому же нёс новую веру, а потому не доверяло ему и его чиновникам. Ислам вначале приняли немногие, в основном князьки, правители улусов и их приближённые, то есть знать.
Кучум не доверял местным, даже тем, кто с подобострастием кланялся ему и уверял в преданности. Хотя со временем появились и преданные. Его главной опорой по-прежнему оставалась Бухара. А союзников он усиленно искал в Большой Орде среди ногайской знати. Старшего сына Алея, ставшего талантливым военачальником, Кучум женил на дочери ногайского князя Тинахмата. Дочь выдал за ногайца Акмурзу. Среди его верных всадников было много ногайцев. Он их приближал, щедро одаривал трофеями. Чувствуя себя среди сибирцев, в первую очередь татар, чужим, Кучум всячески разобщал местную знать, и это давало ему возможность избегать заговоров.
С Москвой отношения не ладились. Кучум и не желал сближения с сильным соседом. Он мечтал об ослаблении Москвы, чтобы удачно воспользоваться этим благоприятным обстоятельством и восстановить цепь мусульманских твердынь, вернуть в золотоордынское ожерелье и Сарайчик, и Астрахань, и Казань.
Москва между тем хоть и была погружена в события на своих западных и южных рубежах, следила за Зауральем внимательно. В 1564 году царь Иван IV писал: «…хвалится де сибирский султан Ишибаны[46] идти на Пермь войною».
