Лера вытащила из сумочки фотографию полковника. Это была та же фотография, как и на временном памятнике ему. Теперь это лицо будет высечено на граните или мраморе и будет видно ей издали, едва она повернёт на кладбищенской дорожке направо.
Она обговаривала какие-то детали с гравировщиком, потом оплатила заказ в окошке кассы. Всё это время я ждал её и сидел на расшатанном стуле в окружении готовых могильных обелисков и чувствовал себя неуютно. Наконец мы вышли на улицу.
– Пойдём, посидим на скамейке, – предложила она. – Надо отдышаться. Желательно никотином.
Она курила, прикрывая глаза в тот момент, когда выпускала дым.
– Заказы будут готовы через месяц, – сообщила она негромко.
Мне показалось, что я ослышался.
– Заказы? Или заказ?
Она выпустила струйку дыма, помолчала. На кладбищенских деревьях пели птицы. По узким асфальтовым дорожкам шла пожилая пара, старушка несла пустое ведро, старик – совок и небольшие грабли.
– Я ведь и себе заказала памятник, – вдруг заявила Лера.
Я не поверил своим ушам.
Уловив мой оторопелый взгляд, она пояснила:
– Но ведь рано или поздно он понадобится. Это неизбежно. Пусть будет. В чулан поставлю памятник, где у тебя какой-то ковёр свёрнутый хранится. Тёти твоей. – Она затянулась сигаретой и быстро выпустила дым. – Я военный человек, в конце концов. Всё может случиться, неровён час… Дочка установит…
– Но, Лера, – продолжил я, запинаясь, – извини, что вмешиваюсь в столь деликатную сферу, но… согласись… не в наших традициях живому человеку готовить памятник загодя…
Она сидела молча, и сигарета её превращалась в пепел, словно медленно горящий бикфордов шнур.
– …Я давно умерла, – вдруг сказала она негромко сдавленным, больным голосом, – я умерла год назад, когда он погиб. Это лишь тело моё ходит. Я…
Вдруг она разрыдалась и уткнула лицо в ладони, согнулась пополам на скамейке. Я приобнял её, пытаясь успокоить.
Она вытерла слезы, снова закурила.
– Извини меня. Спасибо, что ты помог мне… И сегодня тоже… Но я… Я думала – пройдёт год, и станет легче… И вот мы с тобой… а легче не становится… Прости меня…
В этот момент через прилив нежности к ней я почувствовал уколы самолюбия и смутного подозрения, что стал участником некоего унизительного опыта – с моей помощью она проверяла, покинула ли её боль утраты или же ещё осталась. Но нет, уверял я себя, это не так, это было бы слишком приземлённо… но ведь она судмедэксперт, майор полиции, а это предполагает известную жёсткость по отношению к людям. Внезапно я подумал: а не юродивая ли часом она, не сумасшедшая?.. Ведь эта женщина будет жить в квартире, где в чулане поставит своё надгробье … – мысли мои были в броуновском движении, они рождались и тут же отметались, пристыженные. «Эрос и Танатос, разве можно вас разделить, вы свет и тень, вы плюс и минус!..» – кипело в моей голове, которую иногда хотелось отрезать и спрятать в какой-нибудь страшный чёрный куб.
Мой поезд отправлялся через два часа. Мы не стали заходить в квартиру, я предложил, чтобы тётушкина мебель послужила ей первое время, а потом видно будет. Мне-то она вовсе не нужна.
Мы с Лерой поели мороженного в кафе, выпили кофе, посидели, поговорили о том, о сём… Мы оба понимали, что это наша последняя встреча.
Она проводила меня до вагона. В окно я увидел её приветливое, но уже становящее отстранённым лицо. Но, возможно, так проявилась её грусть. Помахала мне рукой на прощанье. Поезд тронулся, и Лера, не сделав ни шагу вслед поезду, медленно сдвинулась к краю окна и исчезла из поля моего зрения. И навсегда из моей жизни.
Она знала, что мне известен её почтовый адрес, номер её мобильного телефона. И наверняка знала, что это мне никогда не пригодится. А я знал, что никогда не позвоню и не пришлю ей весточки. «Майору никто не напишет». Нет, в моей душе не шевелилась обида за её вольный или невольный «эксперимент», но уже появилось ощущение обоюдной ненужности. У меня своя жизнь, и не нужны мне чужие потрясения, у неё – своя жизнь… Всё верно, но…
Но знал и другое: что буду всегда помнить эту странную женщину, с которой познакомился в присутствии жутковатого чёрного куба. Содержимое его было своего рода воплощением самого Танатоса, который, кажется, всюду сопровождал эту женщину и – манил, завлекал, вёл её за собой.
Через два месяца работы на стройке Матвей стал злиться. Никак не созревал удачный момент. Он подумал, что если ненароком сдадут нервы, то он начнёт вести себя очень странно. Последней каплей в чаше терпения может оказаться… да хотя бы вот эта вот пластмассовая, розовая, с белыми царапинами, детская лопатка. Откуда она здесь, на стройке пафосного коттеджа? Ей место в детской песочнице, а она валяется в качестве скребка возле мятого ведра с сырыми и серыми остатками цементного раствора.
