«Древние славяне при закладке дома приносили в жертву скот и домашнюю птицу, укладывали их в фундамент. А ведь семиотика этого обычая – это жертва как основа сотворения мира. Мир наш возведён из жертвы, если верить космогоническим преданиям… А библейский жертвенный ягнёнок?.. Но Линза – не агнец, хоть и отдан на заклание», – думал Матвей, во дворе поливая руки водой из пластиковой бутылки (той самой, что стояла днём в тени малинового куста) и долго вытирая их полотенцем. Устало сел на ступеньку короткой лестницы, затянулся сигаретой и выпустил дым, представляя себе, что вместе с этим дымом, в виде этого дыма уходит в небо его нервное напряжение и досада от странной и запутанной ситуации. Потом он ещё раз осмотрел новый фрагмент бетонной опояски: всё аккуратно. Равнодушные ко всему от накопившейся усталости гастарбайтеры и не заметят поутру, что серая окантовка вокруг дома стала длиннее на два метра, и на столько же стала короче пустая траншея.
Матвей вошёл в комнату. Наташа лежала в кровати с открытыми глазами, её колотило, она постукивала зубами. При свете луны лицо её было белым.
– Всё? – глухо спросила она.
– Да.
– Закопал?
Он тяжело перевёл дыхание:
– …Забетонировал.
– Иди ко мне, быстрей.
Он обнимал её, они любили друг друга, он шептал ей нежные слова, они пили виски, курили сигареты и сигары, а она все никак не могла успокоиться.
– Боже мой, боже, – шептала она, – это же грех, этот грех ложится на нас обоих… Но теперь мы вместе, навсегда, да, Мотя?
– Конечно, Наташенька, любимая моя…
Луна сверкающей монетой висела в окне. Матвей встал с кровати и задёрнул черно-серые клетчатые шторы. Наташа плакала, вытирая слезы простыней и маленькой подушкой из цветных лоскутков. Постепенно успокаивалась. И неожиданно спросила:
– А бетон уже схватился?
– Пока не полностью. Ещё около часа, и… и будет монолит.
– Ясно… Сегодня полнолуние… Знаешь что, – она заговорила почти спокойно. – Почитай мне, пожалуйста, то стихотворение, как тогда в мае, когда мы познакомились. Ну, на палубе, когда мы подходили ночью к Валааму. Это когда, помнишь, сильно опоздали из-за шторма на Ладоге. Тоже ведь было полнолуние. Про полнолуние почитай. А?
– Про полнолуние? Тебя понравилось?
– Да. Очень. Это твоё было или ты тогда обманул меня? Наверное, хотел мне понравиться? – она судорожно перевела дыхание, попыталась улыбнуться.
– Конечно, хотел. Но не обманул. Да, сам сочинил. К одному спектаклю, но не для ТЮЗа, а для другого театра. Но оно не понадобилось…
– Ну почитай…
Он, лёжа, подперев рукой голову, стал негромко декламировать:
– Хватит, милый… Спасибо. Дальше не надо. И так на душе тяжко.
Она почти по-детски всхлипнула… потом вдруг изменилась, напряглась, сверкнула при инфернальном лунном свете неприятной, злой улыбкой:
– Бетон скоро схватится… Знаешь, а он… – она быстро сглотнула, как будто подавившись словом «он» и продолжила: – он другой могилы и не заслуживает. На нём самом крови, что этого бетона в траншее.
Матвей молча кивнул.
– Всё, больше не хочу о нём… Давай спать, мой хороший… Завтра тебе снова играть роль гастарбайтера… Знаешь, – она погладила его по голове, нежно, по-матерински, – и хорошо, что тебя уволили из этого дурацкого ТЮЗа, ну сколько можно зайчиков и буратин изображать… ты ведь рассказывал… Ты ведь не мальчик… Знаешь что, – она оживилась, – я этот недострой продам, и уедем мы с тобой жить, скажем, в Испанию. Или… ну не знаю… на Кипр, может быть… Подумай об этом, ладно? Ну что нас тут держит?.. И вообще – мы с тобой в этой жизни не артисты, а режиссёры. Правда? По большому счёту. Что, разве нет?
– Ну-у… я подумаю обо всем этом.
– Подумай, мой милый… Я люблю тебя больше всего на свете.
– И я тебя…
Она обняла его и забылась тревожным сном, чуть брыкаясь и всхлипывая от не отпускавшего её стресса. Рядом, через каменную стену, под бетонным саркофагом лежал труп её мужа с перерезанной шеей.
