И никакого раскаяния за поступки, которые совершал и продолжаю совершать. Кажется, что падшие духи позабыли о моем существовании. Они не науськивают меня на новые преступления, но и не страшат тем, на что я уже себя обрек. Приходится лишь фантазировать о желанной гармонии, которая когда-то разольется без чувства любви к прекрасному.
Внутри меня год от года все сильнее что-то болит. Я точно знаю, что это не страшная болезнь и не особая хворь. Болит дух, который борется. И в таком сражении я проживаю день ото дня. Делаю поступки, за которые потом моя душа мается. Мечется в просторах моей успешной со стороны жизни. Я продолжаю их анализировать, порой не осознавая здраво где именно кроется добро, а где зло, оправдывая большую их часть чувством долга. Но от этого душе легче не становится.
От такой жизни я не иду по духовной лестнице вверх. Живу в законсервированном состоянии, постоянно копошась в прошлом. Потому что в настоящем я уже нахожусь присмерти или на пути к этому. Ощущаю всем телом, что моя душа похожа на гусеницу, которая в коконе, и из которой уже не вылетит красивая бабочка. Чувствую всем телом, что нахожусь в состоянии неуспокоения, будто душа просит остановиться. Но жирная гусеница уже давно не может побороть свои аппетиты. От отсутствия пищи она в скором времени начнет поедать саму себя, если уже не начала. А все потому, что нет гармонии. Она не наступила ни с обретением страстного любовного чувства, ни с обретением богатства и даже семейных уз. Душа мечется как перед переходом в иной мир. Но даже смерть нужно заслужить.
Ведь обретя ее, может быть, придет в мое существование та бухта, о которой я мечтаю при жизни, где много гармонии, и она плещется через край именно на том свете. Конец моих земных мук будет началом испытания именно гармонией, в которой я устану. Это и будет расплата. Безбрежность и покой, которые я стану ненавидеть. Тишина, коя станет мытарством буйного духа. И пустота, перемешанная с одиночеством.
И буду я сидеть на берегу такого спокойного моря, в небольшой бухте, где рядом скальные породы с армадой чаек; где морская гладь, словно зеркальная, и лишь иногда сапфировые барашки волн нежно-маняще портят спокойную рябь моря своим ритмичным танцем. А на золотой берег накатывает пена. Морское дыхание обдает свежестью и прохладой. В воздухе лишь запах соли и нотки аромата кипариса, слегка покачивающегося рядом.
И все дни напролет я буду сидеть на песчаном берегу под тихий плеск волн и сверкающей кружевом пены, видеть полет соленых брызг и слышать шепот прибоя под натужные крики чаек. Море будет ласкать меня своим зноем и открывать свои глубинные тайны. Вначале они будут таинственными и сладостными откровениями. Можно будет отдаваться этому морю до конца, слушая покой. Вдыхать морскую свежесть и каждый раз ликовать от нежно бегущих волн. Спать на берегу, просыпаться от вкуса соли на губах. И будут там бесконечные малиновые закаты, под которыми тихо задремлет водная гладь, покрыв на сотни миль идеальной тишиной. И солнце, которое каждый раз, как в последний, отдает свое золото, разлив его светозарную лазурь по поверхности. В синей мгле утонет горизонт, куда выплыли чуткие и пряные звезды. И, вслед за этим, отраженный бархат что-то прошепчет о вечной свободе.
А потом это все надоест до черта! И от пенной палитры моря станет тошнить, и его ласкового прибоя с бирюзовыми волнами, и неподвижного берега вблизи скалистых безмолвных гор. Дивный рай морской баллады станет невыносимым адом, где хочется шторма в девять баллов и эмоций, где от тишины и благоденствия мутит и крутит. И лучистое солнце, которое купается в море, будет ненавистным, и ликующий залив, и туманный глас бездны, и призывный шум лазурных гребней волн с кудрявой пеной, и соль на губах, и мокрый песок, прилипающий после каждого толчка воды. И свобода вечности с бесконечной гармонией станет наслаждением в миноре.
Там будет все то, что я хочу и ищу. Только без любви. А значит – бессмысленно. И сколько я не буду ждать у берега лодку, в которой приплыла бы любимая, не дождусь. А потому, гармония станет для меня болью. Расплатой. И пока в моей жизни существует только авторитарный отец, которому я верю без остатка, гармонии не прибавится. Шеф отдает очередные приказы на устранение неугодных, прикрывшись умело и красиво словом “семья”. И, как бы между прочим по старой традиции, смотря на меня строго, но с нотами некого сочувствия, соболезнуя понятию, что бывших убийц не бывает.
