Оказалось, что его отношение к Алене и равнодушие к ее жизни были банальной обидой отца, который вкладывал в нее все то, что не получил сам. Она отвернулась от него первая, когда в ответ на его единственную просьбу, что-то грубо прошипела. Неуправляемая и качественно неблагодарная Алена после совершеннолетия вошла в полный раж, буквально объявив цену за возможность общения с ней. Тогда он и стал к ней относиться как к дешевке. Той самой шлюхе, каких у нас было сотни в начале двухтысячных годов. Он стал видеть в ней продажную шкуру за ее поведение и алчность. Растоптав отцовскую любовь и привязанность, она стала одной из тех, кем и торговали мы на улицах города. Мысленно. Конечно, ее тела на панели не было.
Он давал ей деньги, содержал ее как и раньше, называя данный вид общения с дочерью – сотрудничество. И одно из них было как раз по мою душу, когда она с баулами приехала ко мне, чтобы я любил ее. Ведь уже тогда, судя с его слов, он проникся ко мне родительскими чувствами, потому что знал, что я вырос без отцовского внимания, но человеком очень преданным и, самое главное, – благодарным. Именно то, что ему и нужно было.
Непреложное дерзновение ушло в прошлое, как и все мало-мальские родительские чувства к бывшей. Шеф раньше срока освободил Алену от оков быть дочерью, которая должна смиренно склонять голову в его присутствии, укротить свою бездарную душу и, стиснув зубы, обязана была нести крест пожизненного должника за все великие небесные манны, упавшие ей на голову, как крупицы счастья, которые, к слову, давались дорогой ценой.
Алене повезло больше, чем мне, ведь ей не нужно было выклянчивать снисхождение у того, кто выставляет свой жестокий и жесткий отцовский нрав напоказ, обличая строгим взором всю подноготную. Ей не нужно было долгие дни, месяцы и годы повторять неустанно слова благодарности за наполненную смыслом жизнь. Заигравшийся в отца Шеф с предсказуемым итогом рубил с плеча все отношения между ним и дочерью. Сбылись девичьи сны – больше от нее ничего не ждали. Она стала бренным ничем. Вслед за своей матерью.
В отличие от меня. Который из года в год, пусть и по своей воле, склоняет голову к полу, как от податливого ветра послушно гнущаяся березка, кланяясь за особый дар, кинутый с того же барского плеча, – быть названным сыном. Ведь, как справедливо не раз замечал Колесников, семья – это всегда два весла одной лодки, где один помогает другому. Поэтому он уверен, что у меня не будет ломки перед убийством очередного неугодного, как сражение двух половинок одного меня, и что я не дрогну перед прыжком в бездну, и не остановлюсь в последнюю секунду перед принятым решением. А потому работа по устранению некой человеческой твари все же имеется, хотя в руках не зажат очередной томик любимого поэта, как это было ранее.
Я понимаю, почему он подводил меня к правильному решению долгим словоблудием о ценностях, которыми я дорожу, и раскрытием семейных тайн, которые меня как бы приближают к их числу, прежде, чем озвучил проблему. Решать которую, к слову, должен был именно я, сделав, как он сказал, какой-то там выбор. Жаль, что ему до сих пор непонятно, что самый важный выбор в своей жизни я сделал уже давно. В той далекой, еще безоблачной юности, когда ждал своего родного отца с ножом в руках, а потому все настоящее – лишь последствия поиска гармонии.
– А почему? – вопрос самому себе (зверю).
– А потому, что долг платежом страшен! – ответ самому себе (человеку).
Если верить священным книгам, то родителей, и правда, не выбирают. Они даны тебе от Бога. Как высший дар. Безвозмездный дар и абсолютный. И неважно, что потом это понятие обесценено. Как детьми, так и родителями. И вместо бескорыстной любви будешь получать тумаки из дежурных фраз. Ведь вначале родительская любовь будет абсолютной, и лишь потом ты должен будешь за эту любовь возвращать долги. В моем же случае было наоборот. Я должен был сначала отработать свой счастливый билет и лишь потом успеть на сеанс.
Пока я служил родителю, пустоты сердца заполнялись всякой ерундой и ненужным хламом. Людьми, для которых место не было забронировано. А из сотен обид по кирпичику выстроились стены вокруг меня, через которые было уже сложно плескать скопившейся лаской к новому отцу. Но связующая нить все равно учила мудрости и терпению. Ждать и не смотреть на часы.
Любовь Шефа, хоть и запоздалая, наконец-то потекла по пустым сиротливым стенам, в которых уже давно проросла моя безутешная тоска. А за закрытой дверью всегда громче стучат часы. И запас улыбок, который копился для него одного, к сожалению, был исчерпан. Но на этот случай у меня осталась одна припасенная маска с поднятыми вверх уголками губ.
Я уверен, что своего названного отца я выбрал сам. И поверил в его слова, что доверия не существует. Но я всегда могу сослаться на злую судьбу, которая меня специально привела тогда к тому подъезду, где я его впервые встретил. Я всегда могу оправдаться тем, что так сложились обстоятельства, и что судьба стать его личным палачом мне была дана как плата за совершенное отцеубийство.
