Выждав еще несколько минут, я понял, что, какими бы ни были исходные правила нынешней игры, раньше положенного времени меня не найдут. Я отворил дверцу и попытался вылезти, перекидывая ноги вперед. Для того, чтобы ничего не повредить, приходилось искать точки опоры вслепую, наощупь. Мне почти удалось выбраться, когда моя рука коснулась чего-то холодного и гладкого – того, что резко отличалось наощупь от деревянной поверхности пола, на котором я сидел. Неопознанный предмет оказался довольно длинным куском бумаги. Я поспешил выползти в пространство кухни и, пропустив внутрь шкафчика немного слабого света, выудил оттуда лист.
Мои руки дрогнули, но я поднес находку ближе к лицу, внимательно рассматривая открывшееся взору изображение. Передо мной был тот самый портрет семьи Бодрийяров, над которым художник работал в «видении».
Неужели я думал, что в месте для пряток не окажется никакой подсказки? Сценарий был давно воссоздан и утвержден. Групповыми усилиями компании «ESCAPE» и отчаянного сумасшедшего, которому посчастливилось стать нашим заказчиком.
Я испытывал странные чувства от увиденного. Каждый силуэт я успел выучить наизусть и узнавал членов семьи по походке, росту и комплекции. Но впервые за все время я наконец мог видеть их лица. Наверняка искаженные видением творца, временем и не самой качественной акварелью. Однако и этого было уже слишком много для такого тяжелого утра.
Ангелина, как я и запомнил, стояла по левую сторону от всех членов семьи. На ней было темно-серое платье, а ее чрезвычайно худые руки были скромно собраны на подоле. Теперь я знал, что ее портрет, найденный мной в Лавке, показывал женщину в лучшие годы. Здесь, с семьей, она выглядела значительно старше. Несмотря на все смягчающий возраст, ее выражение лица оставалось строгим: орлиный нос был приподнят, узкие губы сомкнуты в тугую полоску, а глаза напряженно взирали в сторону художника. Густой, но слишком тугой пучок черных волос был собран в идеальную прическу – из нее не торчало ни волосинки.
Валериан и Мэллори Бодрийяр стояли в центре и держали друг друга за руки. Супруги были довольно высокими и сочетались между собой выражениями лиц: каждое из них озаряла идеальная улыбка, резонирующая с абсолютно отсутствующим грустным взглядом. Валериан имел богатую русую и кудрявую шевелюру, которая хорошо сочеталась с его бледной кожей. На мужчине был коричневый парадный костюм, а в петличке покоился цветок нежно-розового цвета. Он был статен и создавал впечатление сильного и волевого человека, который точно знал, как именно выглядит со стороны. Бутон на груди главы семьи, очевидно, был подобран к платью его супруги. Мэллори имела огненно-рыжий оттенок волос, часть которых ниспадала на открытые плечи, покрытые веснушками. В отличие от матери своего мужа, она была женщиной в здоровом весе, буквально пышащая здоровьем и красотой.
В кресле, которое было расположено впереди всей композиции, сидел малыш Реймонд. Он был совсем маленьким, казалось, что мальчишке не было еще и пяти, но его волосы уже были невероятно густыми и напоминали прическу отца. Как и костюм: скорее всего, такой выбор был сделан родителями преднамеренно. Это визуальное пересечение лишний раз подчеркивало позицию Рея – сыну суждено было расти маленькой копией Валериана, хотелось ему этого или нет. Мальчик улыбался, смешно растягивая свои щеки, но смотрел отнюдь не на художника, а вправо – туда, где стоял тот, кто в момент создания портрета воспринимался мальчиком как самый лучший и любимый взрослый на земле. Осознание того, что через десяток лет дядя станет его персональным ночным кошмаром, было горьким.
Я перевел взгляд на того, кто замыкал семейный состав. Моему взору наконец открылась наружность тени, что приходила ко мне в осознанных сновидениях так часто, что я сбился со счету. Мистер Неизвестный, Карающий Критик, Герман Бодрийяр. Я знал его, слышал и чувствовал, читал о нем, но никогда не видел его лица. Что-то свернулось в моем животе клубком и вызвало тошноту. После всего, что я успел узнать о Германе, этот человек вызывал у меня странные чувства. Он был мертв уже довольно давно, но тот шлейф противоречивых эмоций, что он оставил после себя, до сих пор догонял двоих ныне существующих реальных людей – меня и Оуэна.
