Я не сумела выдавить улыбку, глядя, как Генрих и Анна празднуют победу. Повернулась, пошла к дверям. Кто-то ухватил меня за локоть – дядюшка.
– Ты останешься!
– Это низость.
– Да, возможно. Но ты останешься.
Попыталась ускользнуть, но он держит крепко.
– Она была врагом твоей сестры и нас всех. Она чуть не свалила нас, чуть не победила.
– И было бы справедливо! Мы оба знаем.
Улыбается от души. Его развлекает мое негодование.
– Справедливо или нет, она мертва, а твоя сестра стала королевой, этого никто отрицать не может. Испания не нападет, папа отменит отлучение от Церкви. Возможно, она была права, но ее правота умерла вместе с ней. Если Анна родит сына, мы получим все. Так что останься и смотри повеселей…
Я покорно остаюсь стоять рядом с ним. Анна и Генрих отошли к окну, говорят о чем-то. Сблизили головы, быстрое журчание их речи предупреждает любого – вот величайшие заговорщики на свете. Даже Джейн Сеймур поняла бы – ей не разрушить это единство. Когда королю нужен ум, такой же быстрый и такой же неразборчивый в средствах, как у него, он идет к Анне. Пусть Джейн молится за королеву, Анна будет плясать на ее могиле.
Придворные, предоставленные сами себе, разбиваются на группки и парочки, судачат о кончине королевы. Уильям оглядывает комнату, замечает – я стою с унылым видом возле дяди, подходит предъявить свои права.
– Она остается здесь, – заявляет дядя. – Мы должны держаться вместе.
– Она поступит так, как сочтет нужным, – возражает Уильям. – Не стану ей указывать.
Дядя поднимает бровь:
– Что за редкостная жена!
– Как раз такая мне подходит. – Уильям смотрит на меня. – Ты уходишь или хочешь остаться?
– Пожалуй, останусь. – Мне не хочется спорить. – Но танцевать не буду. Это неуважение к ее памяти, не хочу в этом участвовать.
Появляется Джейн Паркер, заглядывает Уильяму через плечо:
– Говорят, ее отравили. Вдовствующую принцессу. Умерла внезапно, в страшных мучениях, ей что-то подсыпали в пищу. Как вы думаете, кто мог такое сделать?
Старательно отводим глаза от королевской четы – кто больше их выиграл от смерти Екатерины?
– Это бесстыдная ложь. На твоем месте я не стал бы ее повторять, – советует дядюшка.
– Но весь двор только об этом и говорит, – оправдывается она. – Все спрашивают – если ее отравили, то кто?
– Так отвечай: ее вовсе не отравили, она умерла от тоски, слишком много тосковала. Полагаю, женщина может умереть и от клеветы, особенно если порочит могущественную семью.
– Это и моя семья, – напоминает Джейн.
– Совсем забыл, – отвечает дядя. – Ты так редко бываешь с Джорджем, от тебя так мало проку, я иногда даже забываю, что ты наша родственница.
Одно мгновение она выдерживает его взгляд, потом опускает глаза.
– Я бы и рада больше бывать с Джорджем, но он вечно пропадает у сестры, – заявляет она невозмутимо.
– У Марии? – делано удивляется дядюшка.
Джейн вскидывает голову:
– У королевы. Они неразлучны.
– Он понимает – надо быть полезным королеве, надо быть полезным семье. Ты тоже могла бы быть всецело в распоряжении королевы, да и в распоряжении мужа.
– Сомневаюсь, что ему вообще нужна женщина, – взрывается Джейн. – Кроме королевы, разумеется. Вечно он то с ней, то с сэром Фрэнсисом.
Я так и застыла, даже на Уильяма не осмеливаюсь взглянуть.
– Твой долг – быть рядом с мужем, нужна ты ему или нет, – спокойно отвечает дядя.
Боюсь, она начнет спорить, но Джейн только хитренько улыбается и отходит.
Анна позвала меня к себе за час до обеда. Заметила – я не переоделась в желтое к празднику.
– Тебе лучше поторопиться!
– Я не иду.
Думала, начнет требовать, но Анна предпочла уклониться от ссоры:
– Ладно, только объяви, что нездорова. Не желаю лишних вопросов.
Полюбовалась на свое отражение в зеркале:
– Можешь мне объяснить, почему я поправляюсь быстрее, чем с предыдущими? Значит, ребенок лучше растет, правда? Значит, он крепкий?
– Конечно, – успокоила я. – Ты хорошо выглядишь.
Она уселась перед зеркалом:
– Расчеши меня. Никто не делает этого лучше.
Сняла с Анны желтый чепчик, оттянула назад густые блестящие волосы. Взяла одну из ее серебряных щеток, потом другую, словно лошадь чищу.
Анна откинула голову в ленивом наслаждении.
– Он будет крепким. Никто не знает, как был зачат этот ребенок, Мария. И никто никогда не узнает.
Мои руки вдруг отяжелели, стали неловкими. В голове промелькнуло: колдуньи, заклятия, чем еще она воспользовалась?
– Он будет величайшим принцем, которого знавала Англия, – продолжала Анна тихонько. – Потому что я дошла до врат ада, чтобы заполучить его. Ты никогда не узнаешь.
– Так и не говори, – попросила я малодушно.
Она рассмеялась:
– О да! Подбери юбки, чтобы не выпачкаться в грязи, сестренка. Ради Англии я отважилась на такое, что тебе и не снилось.
Заставила себя снова взяться за щетку, успокаивающе приговариваю:
– Уверена, ты совершенно права.
Несколько минут она сидела спокойно, потом открыла глаза и удивленно произнесла:
– Мария, наконец-то!
– Что?
– Ребенок! Он только что шевельнулся.
– Где, покажи!
Она нетерпеливо шлепнула рукой по тугому корсажу:
