Весь мрачный холодный январь мы с сестрой провели вместе – читали, играли в карты, слушали музыку. Джордж все время подле Анны, как любящий муж, – подает питье, подсовывает подушку под спину, она просто расцветает от его внимания. У нее также появилась слабость к Екатерине, и я имела возможность наблюдать, как моя дочь, подражая манерам придворных дам, грациозно сдает карты или перебирает струны лютни.
– Вижу, растет настоящая Болейн! – Анна одобрительно смотрит на Екатерину. – Слава богу, у нее мой нос, не твой.
– Я каждую ночь благодарю Бога за это.
Сарказм всегда ускользает от Анны.
– Мы должны подыскать ей хорошую партию. Она же моя племянница, и король проявит интерес.
– Не хочу пока выдавать ее замуж, тем более против воли.
– Она же Болейн, ее брак совершится по выбору семьи.
– Она – моя дочь, и ее не продадут тому, кто даст лучшую цену. Ты можешь обручить Елизавету в колыбели, это твое право, в один прекрасный день она станет принцессой, но мои дети будут детьми, пока сами не захотят вступить в брак.
Анна кивнула, пусть будет так.
– Твой сыночек по-прежнему принадлежит мне, – заметила она, чтобы сравнять счет.
Я стиснула зубы, но ответила ровным голосом:
– Никогда не забуду.
Погода держалась ясная. Каждое утро подмораживало, гончие хорошо брали след и гнали оленя через парк и дальше, по полям. Лошадям приходилось тяжелее. Генрих менял коня дважды-трижды в день, парясь под толстым плащом в ожидании конюха со свежей охотничьей лошадью в поводу. Он скакал как юноша, потому что снова ощущал себя молодым, – будущий отец сына от прелестной жены. Екатерина умерла, словно ее никогда и не было, Анна ждет ребенка, вернулась его вера в себя. Бог улыбается Генриху, и он верит – так и должно быть. В стране царит мир. Теперь, когда королева умерла, не будет угрозы испанского вторжения. Результат – лучшее доказательство. Раз в стране мир и Анна беременна, значит Бог против папы и императора Испании. Самонадеянно считая, что Бог на его стороне, Генрих совершенно счастлив.
Анна тоже довольна. Мир принадлежит ей, как никогда раньше. Екатерина, соперница, теневая королева, омрачавшая ее путь к трону, наконец мертва. Дочь Екатерины, которая угрожала правам ее детей на трон, теперь вынуждена признать поражение, занять второе место. Елизавете присягнули на верность все мужчины, женщины и дети в стране, те же, кто отказался, – в Тауэре или кончили жизнь на плахе. И самое лучшее – Анна носит под сердцем крепкого, быстро растущего ребенка.
Генрих объявил, что состоится рыцарский турнир, каждый, кто считает себя мужчиной, должен, взяв коня и оружие, принять вызов. Генрих сам решил сражаться, вновь обретенная молодость и самоуверенность толкают его бросить вызов всем и каждому. Уильям, без конца жалуясь на дороговизну, одолжил доспехи у другого бедного рыцаря и выступил в первый день турнира, больше заботясь о коне, чем о победе. Он удержался в седле, но противник без труда был признан победителем.
– Помоги мне Боже, я вышла замуж за труса! – говорю я.
Уильям подходит к нашему шатру. Впереди, под навесом, сидит Анна; закутанные в меха дамы стоят позади.
– Видит бог, ты права. Зато моя охотничья лошадь не получила ни царапины, а это куда важнее, чем считаться героем.
– Ты простой человек. – Я нежно улыбаюсь ему.
Он обнимает меня за талию, притягивает к себе, целует украдкой:
– У меня заурядные вкусы – люблю жену, люблю мир и покой, люблю свою ферму, а самый лучший обед для меня – кусок хлеба с ломтиком бекона.
Я прижимаюсь теснее, шепчу:
– Хочешь уехать домой?
– Только вместе с тобой, – мирно отвечает Уильям. – Она родит и отпустит тебя.
Генрих выступал в первый день и добился победы. На второй день Анне с утра нездоровилось, поэтому она решила сойти вниз только в полдень. Мне она велела не отходить от нее, часть придворных дам тоже остались, а другие отправились смотреть турнир. Дамы в ярких платьях, некоторые джентльмены – уже в доспехах.
– Джордж позаботится об этой Сеймур, – заявила Анна, глядя в окно.
– Король будет думать только о поединке, – успокоила я ее. – Он больше всего на свете любит выигрывать.
Утро мы провели мирно. Снова разложили престольную пелену, я взялась за большую, скучную полоску травы, Анна вышивает покров Богородицы. Между нами простирается длиннющий кусок, еще ждущий своего часа, – святые попадают на небеса, черти низвергаются в ад. Вдруг за окном шум – всадник галопом проскакал к замку.
– Что там? – Анна подняла голову от вышивания.
Встав на колени на скамью под окном, я выглянула наружу:
– Кто-то несется как сумасшедший. Въехал на конюшенный двор. Интересно, зачем…
Я прикусила язык. Две крепкие лошади вывозят из конюшенного двора королевские носилки.
– Что там? – спросила Анна у меня за спиной.
– Ничего. – Я вспомнила о ее ребенке. – Ровным счетом ничего.
Она поднялась с кресла, встала у меня за спиной, но носилки уже исчезли из виду.
– Кто-то прискакал в конюшню, – наверное, конь короля потерял подкову. Ты же знаешь, он терпеть не может остаться без лошади хоть на миг.
