– Она ни в чем не виновата! – твердо заявил Джордж.
Я взглянула на него краешком глаза – он пел ту же песню, что и Анна. И она клялась в своей невиновности, когда увидела чудовищного младенца, порожденного ее телом.
– Может, и так. – Дядя не стал спорить. – Но король думает иначе, значит ей конец.
– Как нам ее защитить?
– Знаешь, Джордж, – медленно произнес дядя, – в последний раз, когда мы с ней беседовали с глазу на глаз, она заявила, что я могу убираться на все четыре стороны. Будь я проклят, если она не сказала, что достигла всего собственными усилиями и ничем мне не обязана, она даже грозила мне тюрьмой.
– Она Говард! – Я отодвинула вино.
Он склонил голову:
– Была Говард.
– Это же Анна! – воскликнула я. – Мы жизнь положили, чтобы посадить ее на трон.
– А где благодарность? Насколько я помню, тебя отправили в изгнание, ты и вернулась только потому, что ей понадобились твои услуги. Она слова за меня не замолвила перед королем, даже наоборот. Тебе сестра благоволит, Джордж, но стал ли ты хоть на шиллинг богаче, с тех пор как она на троне? Она больше не просто любовница, а что от этого изменилось?
– При чем тут деньги, сейчас речь идет о жизни и смерти, – горячо возразил Джордж.
– Роди она сына, ее положение было бы неуязвимым.
– Это он не может зачать сына! – заорал Джордж. – Не мог с Екатериной, не может и с ней. Он почти бессилен! Вот почему она с ума сходила от страха…
Мертвая тишина.
– Бог тебя простит, Джордж, зачем ты подвергаешь нас всех опасности? – холодно произнес дядя. – Такие речи – государственная измена. Я ничего не слышал, ты ничего не говорил. Теперь уходите.
Уильям помог мне встать, мы втроем медленно вышли из комнаты. На пороге Джордж обернулся, хотел возразить, но дверь бесшумно закрылась у него перед носом, прежде чем он успел сказать хоть слово.
Анна проспала до полудня, у нее началась лихорадка. Я отправилась на поиски короля. Двор уже готовился к переезду в Гринвичский дворец, Генриху хотелось отдохнуть от суеты и суматохи, он играл в шары в парке. Вокруг фавориты, на первом месте, конечно, Сеймуры. Одно только радовало – Джордж тоже там, прямо рядом с королем, чему-то довольно улыбается, а дядюшка сидит на скамье для зрителей. Отец предложил королю пари на весьма выгодных условиях, Генрих поспешил его принять. Я подождала, пока игроки покатили последние шары, а отец протянул королю пригоршню золотых монет – никак не меньше двадцати. Только тогда подошла поближе, опустилась в реверансе.
При виде меня король поморщился – ясно, ни одна из сестричек Болейн теперь не в почете.
– Леди Мария. – От него так и разит холодом.
– Ваше величество, я здесь по просьбе моей сестры, королевы.
Кивнул.
– Она просит задержаться на неделю с переездом в Гринвич, дать ей время оправиться.
– Слишком поздно, скажи ей, пусть приезжает, когда выздоровеет.
– Но укладывать вещи еще и не начали.
– Слишком поздно – для нее, – поправился он. Вокруг тут же поднялся шепот. – Слишком поздно для нее просить у меня милостей. Мне известно то, что мне известно.
Я помедлила. Как же мне хотелось взять его за шиворот и вытряхнуть этого толстого себялюбца из камзола! Моя сестра больна после этих кошмарных родов, а тут ее муж, играя в свое удовольствие в шары на солнышке, открыто предупреждает двор: «Больше эта женщина у меня не в почете».
– Тогда вы должны знать: ни она, ни я, никто из Говардов ни на миг не перестаем любить и почитать ваше величество.
Дядюшку даже передернуло, когда он услышал упоминание нашего семейства.
– Остается только надеяться, что ваша верность не подвергнется испытанию.
До чего же неприятный у короля тон. Отвернулся от меня, поманил Джейн Сеймур. Она засеменила к нему, глазки долу, вид скромненький.
– Прогуляетесь со мной? – Теперь голос такой сладенький.
Она присела в реверансе – мол, с удовольствием. Положила руку на расшитый драгоценными камнями рукав, и вот они уже идут по тропинке, остальные придворные, тоже парочками, за ними – на почтительном расстоянии.
Двор лихорадит от слухов, ни у меня, ни у Джорджа уже нет сил все отрицать. Раньше – скажи слово против Анны и можешь быть уверен: тебя скоро вздернут. Теперь песенки и шуточки, как она заигрывает со всеми мужчинами при дворе, а ребенка выносить не может.
– Почему Генрих их не остановит? – спрашиваю мужа. – У него на это власти хватило бы.
– Он теперь всякому позволяет о ней болтать, – качает головой Уильям. – Утверждают, она на все способна, только что дьяволу душу еще не продала.
– Идиоты! – кричу я.
Он берет меня за руки, нежно разжимает сжатые кулачки:
– Сама понимаешь, Мария, откуда тогда взяться младенцу-чудовищу, если не от чудовищного союза. Она, должно быть, погрязла в грехах.
– Какого чудовищного союза? Ты что, тоже думаешь – она продала душу дьяволу?
– А как ты считаешь? Ни на минуту бы не задумалась, если бы получила за это сына.
Крыть нечем. Я взглянула прямо в карие глаза мужа. Боже, какой ужас!
– Ш-ш-ш. – Даже слово сказать страшно. – Думать об этом не хочу.
– А если она занялась колдовством – вот и родился урод?
– И что тогда?
– Тогда от нее можно избавиться.
