Он откинулся в кресле, улыбнулся, но в глазах стояла тоска, тоска пьяницы.
– Итак, нам предстоит еще один год – вы при дворе, я в свите короля, и мы редко друг друга видим и еще реже разговариваем. Вы – любовница, я – монах.
– Не знала я, что вы решили вести воздержанную жизнь. – Я постаралась, чтобы голос мой звучал спокойно.
У него хватило вежливости улыбнуться.
– Я женат, вы замужем. Откуда мне взять наследников для моего нового поместья, если не от жены?
Я кивнула. Мы оба несколько мгновений молчали.
– Вы правы, мне очень жаль, – наконец проговорила я.
– Если опять родится девочка и он потеряет к вам интерес, вас пошлют домой, ко мне. Вы снова станете моей женой, – сказал он как бы между прочим. – Как вы думаете, мы поладим, вы, я и два маленьких бастарда?
– Мне неприятно слышать это слово, милорд. – Я взглянула ему прямо в глаза.
– Осторожно, – напомнил он, – за нами наблюдают.
На моем лице тут же появилась ничего не значащая придворная улыбка.
– Кто наблюдает? Король? – Я не хотела оборачиваться.
– И ваш отец.
Я взяла хлеб, принялась потихоньку отщипывать маленькие кусочки, делая вид, что мы говорим о пустяках.
– Мне неприятно слышать, когда вы так говорите о Екатерине. Она носит ваше имя.
– Так что, я должен ее за это любить?
– Мне кажется, когда вы ее увидите – сразу полюбите. Такая красивая девочка. Не могу представить, чтобы вы ее не полюбили. Надеюсь, смогу побыть с ней этим летом в Хевере. Она уже, наверное, учится ходить.
Он опустил глаза:
– Так вот чего вам на самом деле хочется, Мария. Вы любовница короля Англии, а ваше заветное желание – жить в маленьком замке и учить дочку ходить.
Я усмехнулась:
– Глупость, правда? Но так и есть. Ни на что на свете не променяла бы такой возможности.
Он покачал головой, начал ласковым голосом:
– Мария, поправьте меня, если я ошибаюсь. Мне раньше казалось, что вы меня просто использовали, я очень сердился на вас и эту волчью стаю – вашу драгоценную семейку. А теперь мне вдруг пришло в голову, что это мы на вас наживаемся. Мы все благоденствуем и преуспеваем, а вы между всеми нами как кусок бисквита, брошенного в пруд уткам, – всяк надкусывает, всяк ест живьем. Пожалуй, вам надо было выйти замуж за кого-то, кто бы вас любил, заботился о вас и без перерыва делал вам младенцев, чтобы вы могли их сами кормить.
Представив себе эту картину, я только улыбнулась.
– Хотели бы вы быть замужем за таким человеком? Мне бы это понравилось. Я бы хотел, чтобы вы жили с тем, кто вас любит и никому не отдает, как бы выгодно это ни казалось. Когда я пьян и грустен, мне иногда хочется набраться храбрости и стать таким человеком.
Я молчала, не отвечая, – пусть любопытные соседи по столу отвлекутся на что-нибудь еще.
– Что сделано, то сделано, – мягко проговорила я. – Все было за меня решено раньше, чем я выросла и научилась думать самостоятельно. Уверена, милорд, вы совершенно правы, подчиняясь желаниям короля.
– Я могу, по крайней мере, употребить свое влияние хотя бы раз и уговорить его отпустить вас в Хевер этим летом. Хоть это я могу для вас сделать.
– Как я была бы рада, – прошептала я, глядя ему прямо в лицо и чувствуя, как мои глаза наполняются слезами при мысли, что снова увижу крошку Екатерину. – Да, милорд, я была бы несказанно рада.
Уильям сдержал свое слово. Поговорил с моим отцом, поговорил с дядей. И в конце концов поговорил с королем. Мне разрешили удалиться в Хевер на все лето, проводить время с Екатериной в прогулках по яблоневому саду.
Джордж дважды без предупреждения являлся с визитом, влетал галопом во двор замка, без шляпы, без камзола, так что все служанки просто умирали от восторга и желания. Анна донимала брата вопросами – что делается при дворе, кто за кем ухаживает, но он был утомлен и молчалив, часто в знойный полдень поднимался по каменным ступеням в часовенку наверху, где на потолке плясали отблески воды из замкового рва. Там он преклонял колени и проводил часы в молчании – молился, мечтал, бог ведает.
Он был страшно недоволен женой. Джейн Паркер никогда не приезжала с ним в Хевер, он ей не разрешал. Эти дни, проведенные с нами, не предназначались для ее любопытных глаз и постоянной, жадной жажды скандала.
– Она просто какое-то чудовище, – как-то раз в разговоре со мной бросил он. – Ровно так, как я и боялся, – просто ужасно.
Мы сидели в маленьком садике, разбитом у въезда в замок. Деревья и изгороди скульптурно подстрижены, являя собой истинные произведения искусства. Каждый кустик, каждый цветок на своем месте, все цветет и благоухает. Мы уселись втроем на каменной скамье подле фонтана, издававшего негромкий мелодичный шум – словно дождь, стучащий по крыше дома. Джордж удобно устроил темноволосую голову у меня на коленях. Я откинулась на спинку скамьи, закрыла глаза.
Анна сидела на другом конце скамьи.
– И впрямь ужасно?
Он открыл глаза, но вставать поленился. Поднял руку, стал загибать пальцы, подсчитывая грехи жены:
– Во-первых, она отвратительно ревнива. Я за дверь не могу ступить без того, чтобы она не принялась за мной следить. Она из ревности затевает такие невзаправдашние битвы.
