— Это Зунух, — подал голос, молчавший до сих пор мужчина. — Оно не умеет разговаривать, но сие ему и не понадобиться, чтобы выпотрошить тебя.
При звуках своего имени существо подняло вверх голову, поводило носом, и из ротовой щели вырвался единственный долгий стон. Я скорее питал жалость к заложнику прихотей шайки циркачей, чем испытывал страх, к тому же Зунух, по всей видимости, был подслеповат или банально стар. Но отказаться, значило бы подставить под удар честь и безопасность моей дамы.
— Ну что ж, выводите свою диковинку, — сказал я, решительно сбрасывая оковы сострадания, и принял боевую стойку.
— Э, нет, — хитро заявил безногий, а циркачи, даже слабоумный мальчуган, хором осклабились. — Ты не понял, это
— В тесной клетке, где даже развернуться негде против этой паукообразной твари? Вы должно быть шутите! — Я тут же осекся заметя вспышку торжества и алчности, озарившую немытые гнусные рожи. — Хорошо, я согласен, если вы дадите мне подобающие оружие. Для моего там слишком мало места.
— Запросто! Это можно устроить, — азартно воскликнул безногий, ловко извлекая буквально из воздуха длинный слегка искривленный кинжал, и бросая к моим ногам. Нет, все-таки не зря я опасался фокуса вроде этого.
Дно клетки устилала свалявшаяся солома, которую давно не меняли, в углу я разглядел сваленный кучей скелет, добела обглоданные кости которого были тщательно расщеплены.
— Зунух сильный, Зунух голоден. Зунух уже два дня не ел, с тех пор как брат Вала заболел падучей лихорадкой, — сказала толстуха, а молчун хмуро уставился в даль.
Наконец, она закончила возиться с замком и отступила в сторону. Поборов неожиданно накатившийся приступ робости, я, пригнувшись, ступил внутрь. Сзади щелкнул, закрывшись, замок, заставив сердце гулко биться. Не скрывая торжества толстуха расхохоталась, ей вторил басистый раскатистый смех безногого и хихиканье слабоумного мальчишки, путь к отступлению был отрезан. Уж не знаю, кому принадлежал голос произнесший:
— Убей, Зунух!
И существо извлекло из-под соломы дюжину остро наточенных ножей. Неужто Кларисс так и суждено будет томиться в заточении поруганной и униженной грязным коварным животным в обличье сладкоречивого красавчика? Столь незавидная участь до такой степени подстегнула мое воображение, что с воплем отчаянья я атаковал опешившего Зунуха.
Я слепо и яростно дрался, не обращая внимания на сыпавшийся град ударов, навсегда оставивших следы на моем теле, уступая в мастерстве и численности конечностей, не имея возможности ни передохнуть, ни сдаться. Ловкость, отвага, да бесконечное чувство самопожертвование были моим оружием, которое я использовал на полную выкладку, жалость к запертому зверю, бывшему по сути таким же пленником злобных обстоятельств, как и я, ушло, сменившись жгучей ненавистью к этой воняющей жилистой преграде на пути к моей страдающей возлюбленной.
Циркачи притащили жбан браги, хлопали в ладоши и шумно заключали пари относительно исхода поединка, однако постепенно их бравые выкрики смолкли, сменились тягостным молчанием, а после и вовсе переросли в негодующий ропот, когда я отрубил Зунуху одну руку чуть повыше локтя, а после сразу две кисти мокро шлепнулись о пол.
Зажимая кровоточащие запястья, вынужден он был бросить еще часть оружия, но, все же, слабея, еще представлял опасность. От усталости валился с ног и я. Циркачи принесли раскаленный до бела прут и через прутья тыкали им кричавшего от боли Зунуха, понуждая его всякий раз необдуманно бросаться в атаку. К тому времени как мутный диск солнца, перевалив за полдень, стал ниспадать, проваливаясь в грозовые облака, я отрубил большую часть рук зверя. Наконец, тот бросив ножи умоляюще протянул мне уцелевшие. Действуя в запале, я отсек и их, прежде чем понял, что несчастное существо сдается.
— Б-б-больно! — заревел Зунух, каким-то низким глухим нечеловеческим голосом, забиваясь в угол.
Я остолбенел.
Затем бросил кинжал и тяжело оперся на дверь, меня мутило, до сих пор удивляюсь, как я не потерял сознание.
— Открывай!
Негодяи нарочно медлили, мрачно глядя на дергающегося Зунуха. Неужто предательство?! Но нет, вот толстуха приблизилась и отперла дверь, не глядя в глаза.
— Проваливай!
Шатаясь, я выбрался и, не удержавшись, упал, кровь текла на землю.
— Но как же…
— Мы отпускаем тебя, но большего не проси. Никто не станет подвозить тебя даже под угрозой смерти, ибо в этот злополучный час твоего, незнакомец, торжества мы лишились нашего старого друга. Ты отнял у нас средства к существованию, так чего ж еще тебе надобно презренный? Уходи, так как нету у нас любого сердцу каждого воина желтого металла. Вон! — сказал за всех безногий инвалид.
И я побрел прочь, перед глазами плыло, в ушах гудело, падая, поднимаясь, хватаясь за стволы деревьев. Позади раздался короткий, прервавшийся на высокой ноте вскрик и шум падения. Я застыл, держась за ветку, и медленно обернулся.
