Я пытался устроить мозговой штурм и придумать стратегию выхода, однако не собрал и отряда на прорыв. Придется подыгрывать, решил я. Буду заупокойно стонать и говорить голосом Ночного Портье, если такова цена. Скажу, что в параллельном астрале жизнь прекрасна, пусть не горюет. Предоставлю Сэцуко все, что ей требуется, потому что – к добру или худу – такой уж я тип человека. Но должен признаться: мне гораздо больше нравилась та, другая Сэцуко – печальная, одинокая женщина у пруда.
Я перекатился на спину, даже сквозь рубашку ощущая холодную обивку футона. Велено сосредоточиться, очистить сознание. Всем известно: либо сосредотачиваться, либо очищать сознание, но Сэцуко хотела и то и другое одновременно, а музыку заказывала она. Встав на колени возле меня, она зажгла благовония. Ей бы еще напялить халат и завести песнопение, но пока что она просто сидела рядом с серьезным видом.
Значит, Ёси умер здесь. Я представил себе, как он вытянулся на спине, в точности как я сейчас. Он глядел в зеркало над головой, как и я, и глаза его понемногу закрывались – героин растворялся в крови, Ёси засыпал.
– Надо закрыть глаза, – напомнила Сецуку. Я повиновался.
Отличное начало для статьи, если я прекращу беготню по Токио и засяду наконец писать о Ёси. Я выждал, не придет ли ко мне и вторая фраза, но увы. Сэцуко замурлыкала необычным, низким голосом.
Вот оно, – подумал я.
Проституция запрещена, громкая музыка – тоже. Но вывеска снаружи ничего не говорила насчет благовоний и сеансов или как там эта процедура называется. Насчет завершенности.
– Пожалуйста, не открывайте глаза. Я снова зажмурился.
– Билли, я хочу вам кое-что сказать. Вы меня слышите?
Я лежал в полушаге от нее, однако Сэцуко, наверное, боялась, что я уже проскользнул сквозь врата духовного мира. Я кивнул, стараясь не раскрывать гляделки – хоть бы дурацкий обряд поскорее закончился.
– Когда увидитесь с дедушкой, скажите ему – я прошу прощения. От всей души. Это не я приняла решение, все должно было быть по-другому. Со временем все прояснится.
– Оки-доки, – отозвался я. – Все?
– Вот еще что, – продолжала она, – вы должны знать. Я глубоко сожалею о причиненных вам неудобствах. Я приношу извинения от лица всех членов «Общества Феникса».
Прежде чем я осмыслил последние слова, что-то укололо меня в левую руку.
Глаза открылись сами собой.
В одной руке она держала шприц, в другой – револьвер. Трясясь всем телом, она отступала к двери.
– Зачем вам пушка? – вслух удивился я, и звук собственного голоса показался мне чужим.
Я попытался встать, но от затылка вниз по всему телу разливалась горячая волна. Сэцуко убрала шприц в сумочку и обеими руками сжала пушку. Я откинулся на футон. Мягчайшее ложе в мире.
– Погодите минуточку, – мой голос доносился из бездонной впадины.
Я снова попытался встать, однако ноги не работали. Нет, чувствовали они себя прекрасно, лучше не бывает, но для стояния годились не более, чем дельфиньи плавники. И зачем вообще вставать? У Сэцуко в руках – пушка. И Сэцуко получила свою завершенность.
Самураи считают, что нужно каждый день готовиться к смерти. Больше им делать нечего – кропать хай-ку да практиковать будзюцу[125] время от времени. Я – человек занятой. Не всегда успеваю кофе с утра выпить.
На пороге Сэцуко убрала револьвер в сумку и достала мобильный телефон. Окинула меня взглядом на прощание и захлопнула дверь. Я еще услышал, как она делает звонок.
Телефон.
Я полез в карман, онемевшими пальцами пытаясь опередить подступающее беспамятство. Нащупал телефон срочной связи, которым снабдил меня Суда, и нажал на большую зеленую единицу. Где-то вдалеке, будто на храмовой колокольне, послышался звон. Мне привиделся храм на горе, полускрытый облаками. Внизу по мирной долине среди округлых зеленых холмов пробирается узкая речка. Монах снова и снова раскачивает колокол. С берега реки взлетает белая цапля. Я чувствовал, что проигрываю борьбу, и заставил себя в последний раз открыть глаза.
Глянь-ка – это я наверху, в зеркале.
Я уставился на сломанную люстру из дерева и проволоки, которая свисала с подмоченного потолка, и прикинул, что сказал бы по этому поводу парень из «Струны Ниппона». Эти искореженные останки прежде были акустической гитарой, которую, по его статистике, рокеры никогда не бьют.
