Во дворе складывали дрова для завтрашнего костра. Принесли урну для праха: черную, расписанную желто-коричневым орнаментом. Подготовили смолу: залить крышку. Послали за флейтистами: предупредить, чтобы явились к утру.
Пришел жрец из храма Зевса Тройного. Он был в темных одеждах: сегодня жрец служил Зевсу Подземному. Зимой я спросил отца: что же это за Зевс, если он Подземный? Зевс должен быть на Олимпе! Владыка Аид, объяснил отец, не интересуется поклонением живых. Храмов, возведенных в честь Неодолимого, мало: в Пилосе, во Фригии, где-то еще. Когда мы хотим почтить Аида, старшего из сыновей Крона, мы называем его Зевсом Подземным.
«А настоящий Зевс не гневается?» – удивился я.
Аид старший, повторил отец. Другого ответа я не дождался.
– Горе тебе, Главк, – возгласил жрец, едва шагнув за порог. – Великое горе!
– Горе, – согласился отец.
– Главк Эфирский умрет бездетным! Ты помнишь эти слова?
– Помню. Как такое забыть?
– Когда ты их услышал впервые? От кого?
– От тебя. Ты сказал это за три года до рождения Алкимена.
Жрец воздел руки:
– Не я их сказал! Я лишь донес до тебя волю богов. И что же сделал ты? Что подсказал тебе твой хитроумный родитель?!
Отец промолчал.
– Богов не обмануть, Главк, – будничным тоном произнес жрец. – Это не колесничные гонки, где ты обходишь соперников одного за другим. Состязание с богами – путь в никуда. Даже если на старте тебе кажется, что ты вот-вот победишь, на финише тебя ждет разочарование.
– Может быть, – отец пожал плечами. – Но я все-таки попробую.
Для меня их разговор был лишен смысла. Главк Эфирский умрет бездетным? Разумеется. Папа бесплоден, о чем тут спорить?! Мы все приемыши, живые и мертвые. С одной лишь разницей – братьев родила мама, меня же принесли ночью. Принесли и оставили по настоянию деда.
Понадобилось время, чтобы я узнал, о чем говорил жрец.
Наверное, поэтому, спустя годы, когда у меня родился сын, я назвал его Гипполохом – тем, кто знает лошадиное слово. А внука – внука я велел назвать Главком.
Я не ошибся. Если Главк Первый воистину сражался с судьбой, то Главк Второй прославит себя под Троей. Храбрец среди храбрецов, он не отступит перед сильнейшими из ахейцев – и падет, сражаясь за тело Ахилла. Тело моего внука отнесет домой для захоронения сам Аполлон. Согласитесь, это кое о чем говорит.
Главк – хорошее имя. Сильное.
Впрочем, о гибели Главка Второго мне сообщат уже после моей смерти.
– У кого-нибудь есть предложения?
Предложений не было.
– Дельные предложения?!
Дельных – тем более.
– Дочь моя! – вскричал Зевс. – Наши глотки пересохли. Ну-ка, поторопись! Кто же размышляет насухую?
Вечно юная красавица Геба обнесла собравшихся кубками с нектаром. Здесь все были красивы, многие – вечно юные. Но природа Гебы была такова, что чужая юность меркла рядом с ней. Поэтому с кубками Геба управлялась быстро, опасаясь, что ее задержку возле кого-нибудь из богинь сочтут злым намеком. Убедившись, что никого не пропустила, дочь Зевса взяла еще один кубок, вдвое больше прочих, и пошла на двор – кормить Эфона, отцова любимца.
Там она перелила нектар в деревянную плошку – пить из кубка Зевесов орел не умел, проливал вниз, на землю. Тогда в небесах начиналась гроза, а владыка богов бранил ветреную Гебу, называл безрукой.
Боги выпили. Пир продолжился.
Нет, не пир – совещание.
– Свои стрелы я ношу с собой, – задумчиво сказал Аполлон. – В колчане.
Зевс ожег сына взглядом, как кнутом:
– Ты предлагаешь мне носить молнии в колчане?
Аполлон промолчал.
– В колчане! – не унимался Зевс. – Сравнил молнию со стрелой! Кстати, что ты делаешь, когда стрелы заканчиваются?
– Колчан, – напомнил Аполлон. – Он неиссякаемый.
Зевс посмотрел на Гефеста.
– Забудь, – кузнец допил чашу, отер усы. Даже с отцом он был груб, иначе не умел. – Колчан для молний? Пусть делает кто-нибудь другой.
– Другой?
В голосе Зевса прозвучала угроза.
– Ага, – кузнец остался хладнокровным. – Всех-то дел: найти мастера лучше Гефеста. Найти или родить, без разницы.
По бороде хромого труженика текли ручьи соуса: мед, уксус, тимьян. Со свининой бог давно покончил, сейчас он доедал остатки гороха с чесноком. Черпал руками, прямо из золотой миски, украшенной по краю фигурками пляшущих сатиров. Даже на олимпийских пирах Гефест не желал довольствоваться нектаром и амброзией, предпочитая еду посущественней.
Кто хорошо работает, говаривал он, тот хорошо ест.
– Морем? – предположил Посейдон. – Если морем, я готов подумать.
Зевс повернулся к брату:
– Как ты себе это представляешь?
На советах богов Посейдон или молчал как рыба, или спорил до хрипоты. Сегодняшняя идея не была ни спором, ни молчанием. Тем больше подозрений она вызвала у хозяина Олимпа. Все необычное – опасно. Учитывая ревность брата к могуществу Зевса, младшего годами, но старшего титулом, все, что предлагал Посейдон, следовало трижды взвесить, оценить, измерить.
– С Тринакрии выходим в Ионическое море…
Широким жестом Посейдон нарисовал в воздухе карту. Все было как живое: острова, волны, барашки пены. Где-то закричали чайки.
