– Я в этом не нуждаюсь, – с достоинством парировала Гера. – У меня есть муж. Если я в опасности, он меня защитит. Если я чего-то не понимаю, если я выступаю с сомнительными заявлениями – муж мне объяснит, и я пойму. Замечу, объяснит, а не подвесит несчастную жену между небом и землей!
– Отец прав, – внезапно сказала Афина.
– Отец прав, – подержал Арей.
– Отец прав, – согласился Аполлон.
Эхом слов был блеск копья, меча, стрел.
– Отец прав, – произнесла Артемида.
– Отец прав, – улыбнулся Гермий.
– Отец прав, – бросил Гефест.
– Мой брат прав, – рокотнул Посейдон.
Сверкнули лук, жезл, молот, трезубец.
– Я надеюсь, – на щеках Геры, обычно бледных, вспыхнул румянец, – вы потрудитесь…
– Такие коридоры, как Дромосы, неустойчивы, – объяснение прозвучало от дверей. Голос был тих, но услышали все. – Я бы сравнил их с глазом урагана, но такое сравнение будет неполным. Если бог войдет в Дромос, находясь в боевой ипостаси, коридор может не выдержать напора явленной божественности. Если же готовым к бою в него войдет такой бог, как мой брат, величайший из великих…
Зевс встал, поднял кубок:
– Я рад приветствовать тебя, Старший. Ты редко посещаешь наши пиры, Аид!
Темная фигура на пороге не двинулась с места. Невесть откуда взявшийся сквозняк игривой собачонкой ластился к ногам гостя. Трепал полы длинного, до пят, плаща, завивал крошечными смерчами.
– Скажем честно, Младший, – в ответе Аида крылся намек на усмешку, – я не посещаю их вообще. Ничего личного, просто я домосед. Не люблю, знаешь ли, покидать мои владения. Еще больше я не люблю пользоваться Дромосами.
Старший, Средний, Младший. Три брата, Аид, Посейдон и Зевс, так именовали друг друга, встречаясь для важных разговоров с глазу на глаз. Чаще это случалось под землей, во владениях Аида, реже – в морских глубинах Посейдона. На Олимпе, в чертогах Зевса, в присутствии Семьи – ранее такого не бывало никогда.
– Сестра, дорогая моя…
Холодный взгляд Аида уперся в Геру:
– Даже я не рискну войти в Дромос, если не снял шлем-невидимку и не оставил дома свой посох, увенчанный троицей бронзовых псов. Что же говорить о твоем муже, храбрейшем из храбрых, уже готовом метнуть молнию? Дромос лопнет, приняв Зевса в боевой ипостаси. Взорвется, как вулкан во время извержения. Где после этого окажется Зевс?
– Где? – задохнулась Гера.
Глаза добродетельной супруги мечтательно сощурились.
Аид склонил голову:
– Я даже боюсь это представить. Мне не хватает воображения. Не надо искушать судьбу, хорошо? Я уже не говорю о той ужасной, той опаснейшей возможности…
– Какой?!
Зубодробительные паузы Аида, его привычка вечно обрывать все на полуслове, заставляя собеседника ждать и беспокоиться – это бесило Геру с детства.
– Допустим, сестра, Тифон однажды освободится. Накопит силы, вырвется, полон ярости, жажды мести. И что? Первым делом он…
– Сожрет меня, – Гефест сжал чашу в кулаке. Когда кузнец разжал пальцы, чаша превратилась в бесформенный комок золота. Отпечатки пальцев пятнали его как оспины. – Я ближе всех, с меня он и начнет. Сожрет, а я и убежать не сумею. Какой из меня бегун?
Аид отмахнулся:
– Можешь не беспокоиться, племянник. Тебя он оставит на закуску. Первым делом Тифон ринется в созданный вами Дромос, торопясь сюда, на Олимп.
– Ты же сказал, что Дромос не выдержит!
– А если выдержит? Если Дромос лопнет, когда Тифон будет близок к выходу на Олимп? Тысяча если, и каждое – катастрофа.
– Ты пришел испортить нам пир? – Зевс нахмурился.
Громовержец и раньше был мрачен. Сейчас же стал туча тучей.
– Пир? – удивился Аид, невинней младенца. – Я полагал, это совет. Но если это пир, я, пожалуй, удалюсь. Пиры – не мой конек. Я только хочу напомнить, что Тифон погребен в земле. Можно сказать, Младший, что твоими усилиями он родился вспять, вернулся во чрево матери. А можно сказать иначе: Тифон сейчас ближе к Аиду, чем любой из вас. Да, Гефест, я говорю и о тебе. Добавлю, что Тифон опасно близок к Тартару, своему отцу. Нужно ли напомнить вам,
Слабый, едва уловимый плеск волн. Где-то качнулась черная вода реки, которой клянутся боги. Кивнули бледными венчиками цветы асфодела, растущие по берегам Стикса. Плеск сменился гулом. Дыхание спящего исполина, ропот гигантского сердца; безнадежный, бесконечный стон мириадов теней в Эребе. От порога к пиршественным ложам поползли щупальца тьмы: вязкой, плотной. Багровые сполохи мерцали в живом мраке, словно кровавые жилы. Стало жарко, так жарко, что всех пробил озноб.
Тьма. Сполохи. Духота. Рокот воды.
Всюду, куда бы Аид ни приходил, он приносил частицу своих владений, а значит, себя самого.
– Сторукие еле сдерживают напор Павших, – тишина, воцарившаяся в чертогах, была сродни могильной. Слова Аида казались некой разновидностью этой тишины. – И не сдержат, дорогие мои братья и сестры, племянники и племянницы! Не сдержат, если таскать их по одному на Олимп! Тоже мне, нашли дело гекатонхейрам – рвать драгоценные цепи, которыми вы награждаете друг друга!
Впервые бог царства мертвых повысил голос:
