Ее взгляд. Она не видела во мне убийцу. Не видела про́клятого. Она видела сына, родного сына. Словно я и впрямь вышел из ее чрева. Верите? Не помню у мамы такого взгляда. Может, это я был слеп? Плохо смотрел?!
В маминых глазах светилась надежда. Казалось, перед ней сидит бог. Мама ждала от бога чуда. Доброго чуда.
Не было яда, уверился я. Что еще за яд? Напридумывал себе глупостей, дурачина. Вот она на меня смотрит, мясом подкармливает. А я… Чем оправдаюсь?!
Во рту опять пересохло. Нет, пить нельзя. Тянуть время нельзя, откладывать. Иначе до седых волос не решусь. Да, с отцом было легче.
– Мама, я виноват.
– Ты ни в чем не виноват.
– Делиад хотел повернуть обратно. Это я настоял: вперед!
– Ты ни в чем не виноват.
– Он погиб из-за меня.
Ну что, парень, спросил я себя голосом дедушки Сизифа. Полегчало? Нет? Ладно, ты хотя бы сказал, что должен был. Сбросил золотые цепи.
– Нельзя обмануть богов, – мама похлопала меня по руке, словно утешая. – Даже не пытайся.
О чем это она? Кто обманывал богов? Я? Делиад?
Пройдет время, и я пойму, о чем говорила мне в темной трапезной Эвримеда, жена Главка. Не сейчас. Сейчас рано; потом будет поздно.
– Делиад все равно бы погиб. Через месяц, через год. На тебе нет вины, Гиппоной. Ты не мог его спасти. Береги себя, хорошо?
Я кивнул.
Кажется, мама не в себе. Лучше ей не перечить.
– Спасибо за козлятину. Очень вкусно. Только не надо так делать, хорошо? Если всем, тогда ладно. А мне одному – лучше не надо…
– Ты много трудишься, – мамин голос сделался тверже бронзы. – Ты должен хорошо кушать.
Я ужаснулся. С мамой мне не справиться, это точно. Тут к пифии не ходи! Что все скажут, если узнают? Маменькиным сынком дразнить станут.
– Прости, сынок, – бронза резала по живому. – Я знаю, ты слышал мой разговор с Аглаей. Я была не права. Несчастья? Они не от тебя. Твой дед был мудр, когда приказал оставить тебя в Эфире. Теперь я понимаю всю глубину его мудрости. Сизиф был прав, и Главк был прав, а я – нет. Лучше поздно, чем никогда. Ты меня простишь?
В груди словно костер развели.
– Мама! Зачем ты просишь прощения? Я не сержусь, честно!
– Вот и хорошо. Ты, главное…
– Беречься и много кушать. Я помню.
Встав с места, я ощутил на плечах непривычный вес. Что это? Плащ? Добротный, шерстяной. По краю узор: пенные барашки. Синие с белым, как на миске.
– Это я соткала. Нравится?
– Очень.
– Носи на здоровье.
– Спасибо, мама. Я…
Слова, как на грех, разбежались, попрятались по углам. Меня спас громкий шум, что донесся от главного входа во дворец:
– Главк Эфирский!
– Басилей!
– Господин!
– Мы пришли к тебе!
– Люди гибнут!
– Ты должен вмешаться, господин!
Чувствуя несказанное облегчение, я выскочил из трапезной. Что бы ни случилось, оно случилось вовремя.
Закат тлел далекой полоской углей. Угли седели, превращались в золу. Во дворе сгустились тени. Их разгонял свет факелов в руках горожан. Ветер трепал пламя, блики метались по двору, по ступеням лестницы. Превращали лица людей в морды гримасничающих демонов:
– …по ночам прилетает!
– …третьего убил! Насмерть!
– Филомела-красильщика!
– Грудь копытом проломил…
– А Телефу – голову!..
– Ликаону тоже…
– Вот же тварь крылатая!
– Медузий последыш!
– Ему тут что, медом намазано?!
– Народ гибнет!
– Надо что-то делать, басилей!
– Верно!
Отец задумчиво смотрел на толпу сверху вниз. Отвечать не спешил, ждал, пока угомонятся. Перекрикивать? Ронять достоинство? Еще не хватало! Сами распалились – сами утихнут. Тогда правитель и скажет свое веское слово.
За спиной отца смутно проступали из темноты мужские силуэты. Кое-кто – с оружием в руках. Приглядевшись, я узнал Алкимена. Остальные – дворцовая стража. Так, на всякий случай.
Слухи о том, что по ночам в акрополь прилетает Пегас, ходили по Эфире уже с полгода. Поначалу в это не верили: мало ли, что болтают? Зато все чесали языки, обсуждая родословную крылатого коня, подробности его появления на свет и все, что этому предшествовало:
– Медуза родила! Горгона…
– А то я не знаю…
– От Посейдона!
– А то я не знаю…
– Черногривый ее силой взял…
– Какое там силой?! По согласию!
– Поди не согласись…
– Я бы не согласился! Я бы…
– Станешь ерепениться, в камень обратит…
– …если силой брать, тем паче обратит…
– А то я не знаю…
– Бог! Истинный бог! И не побоялся!..
– Страшилище! Жуть жуткая! А он ее…
– Истинный бог!
– …в облике жеребца взял!
– Покрыл, дуралей. Жеребцы кроют…
– Потому конь и родился…
– Ага, с крылами…
– А то я не знаю!..
Насчет страшилища я мог бы поспорить, но благоразумно помалкивал. В боевом облике те Горгоны, которых я видел, были – чешуя, клыки, когти. Ужас кромешный! Про змей на головах и речи нет. А потом ничего, симпатичные стали. Плечи, грудь. Ног не рассмотрел, врать не буду. Это я тогда маленький был, ничего не понимал. А сейчас я большой, все понимаю. Медуза младшая, значит, лучшенькая. Если когти втянуть, чешую убрать, а главное, змей завить локонами – любой польстился бы, не один Посейдон.
