Не этот кошмар преследовал меня каждую ночь, заставляя с криком просыпаться в холодном поту. Увы, кошмар-победитель оказался не лучше побежденного. Я снова проснулся в поту, на этот раз горячем, липком. В голове ярился громовой прибой, катал шершавые валуны. Мышцы были вялыми, чужими. С третьего раза я встал, держась за стену. Покачнулся, вступил в лужу – помните? – глянул на нее, родимую, и едва успел добежать до отхожего места. Откуда и прыть взялась!
Там меня вывернуло наизнанку.
Славься, холодная вода! На голову, внутрь, снова на голову. Полегчало. Окончательно пришел я в себя лишь к вечеру, после чего зарекся искать забытья в вине. Лекарство хуже болезни, говаривал дворцовый лекарь Агатон. Мудрый человек, а главное, опытный!
Короче, обещание наставнику я дал, не покривив душой.
– Со временем попустит.
– Совсем?
– Нет, не до конца. Просто станет легче.
– Год? Пять? Десять?!
– Не знаю. У всех по-разному.
– И что делать?
– То, что делаешь. Только смотри, не загони себя!
А неплохо было бы загнать себя. Как лошадь. Вот она с хрипом падает, вся в мыле. Вот не может встать. Вот ей перерезают горло. Чтоб не мучилась. Все равно не выживет. Кто бы меня добил, чтоб не мучился? Нет же, лечить примутся, ухаживать…
– Что любишь?
Я пожал плечами:
– Мечу всякое. В цель. Дротики, копья. Ножи, камни…
– Заметил, не слепой. Скоро икру метать начнешь. Еще что-то?
Я снова пожал плечами.
– Найди, чем заняться. Тоже мне, средство: швыряться чем попало! Ищи такое, чтобы обо всем забыть. Иначе пропадешь.
Я кивнул. Поликрату мой кивок, похоже, не понравился.
– Разное пробуй. Бегай, плавай, – таким многословным я его видел впервые. – Ослов из дерева вырезай! Бери камень, приседай. Пока брат являться не перестанет.
– Может, жертвы ему принести? Погребальные?
– Может, и жертвы. Младший не приходит? Пирен?
– Нет.
Младший, подумал я. Пирен старше меня. Был старше. Теперь он навсегда младший. Так я скоро стану старше Делиада. Не хочу.
– Ну, уже хорошо.
– Спасибо, наставник.
– Ладно, иди.
Поликрат был добр ко мне. Он просто не догадывался об истинных причинах моей бессонницы. Являйся мне в снах тень Делиада, это было бы еще полбеды.
Дело обстояло хуже.
Когда я вошел, все уже сидели за длинными дощатыми столами. Наворачивали за обе щеки чечевичную кашу с конскими бобами и луком. Не забывали откусывать и от лепешек с сыром, как всегда подгоревших по краям. Я прошел на свое место в углу, возле масляного светильника, что свисал с закопченного крюка. Едва я опустился на скамью, объявилась рабыня-служанка. Надо же! Обычно дворцовые служанки не слишком расторопные. Передо мной возникла такая же, как у всех, миска с кашей, накрытая лепешкой.
Нет, не такая же.
Я украдкой покосился на соседа – Метиона, сына отцовского советника. Перевел взгляд на Праменида, сидевшего дальше. Еще дальше; напротив… У всех миски были одинаковые: меньше моей и без орнамента из морских волн. Такую, какую мне подали сегодня, я видел впервые. Ну и ладно. На кухне, небось, всякой посуды полно.
Взяли, какая под руку попалась.
Каша пахла вкусней обычного. Или это я проголодался? В серо-буром вареве попался кусок козлятины. Еще один, с жирком. Вот откуда идет дразнящий запах! Кто это расщедрился? С чего бы? Я попытался припомнить, нет ли сегодня праздника. Вроде, нет…
Главк Эфирский был богачом. Нас могли бы кормить мясом два раза в день. Мясом, медовыми коврижками, вялеными смоквами, жареными перепелами – в кладовых любой вкуснотени завались. Не обеднели бы! Но отец учил: «Пировать каждый день? Тогда праздник превратится в будни. Чем же мы почтим богов? Усладим себя? Доведись вам отправиться в поход, на третий день начнете жаловаться: где перепела? финики? бараньи ребра в меду? сладкое вино?! Нет уж! Привыкайте. Тогда пир будет в радость, а поход – не в тягость.»
Правильные слова. На полный желудок – так и вовсе мудрость. А на пустой – ничего особенного, старческая болтовня. Бывало, так хотелось мяса, что аж в брюхе урчит! Праздник же не наступал, хоть за уши его тащи…
И вот – пожалуйста!
Набив рот праздничной кашей, я обвел взглядом трапезную. Странное дело: никто вокруг не радовался, не удивлялся. Замечательную во всех отношениях кашу мои сотрапезники поглощали без особого рвения, словно самую обычную.
У меня закралось дурное подозрение. Я бросил взгляд в сторону кухни. Это что, только для меня? И миска лучше, чем у других. Эй, неведомый благодетель! Объявись, откройся!
У прохода, ведущего на кухню, стояла женщина, закутанная в темное покрывало. Служанка? Нет, служанки одеваются иначе. Стряпуха? Стряпухи не стоят без дела у всех на виду. Если уж увиливают от работы, то прячутся, боясь попасться кому-нибудь на глаза.
Впрочем, там, где она стояла, ее вряд ли бы кто заметил. И я б не заметил, если бы не подумал о благодетеле и не взглянул в сторону кухни. Я смотрел на женщину, забыв жевать, женщина смотрела на меня – на меня, точно вам говорю! – и сердце ударило шесть раз, прежде чем я скорее догадался, чем разглядел в полутьме: это Эвримеда, жена Главка.
Моя мать.
