Если о нас узнают полностью

А потом все заменяется чем-то совершенно другим. И это может быть из-за жары или выброса адреналина, но где-то в моем бурлящем сознании мелькает мысль. Мысль о Заке и о том, насколько важным он стал для меня за такой короткий промежуток времени. Как будто он привязывает меня к земле. Будто, если я потеряю его, то потеряю самое важное, что когда-либо случалось со мной.

Эти мысли мечутся в голове.

Когда все заканчивается и наше дыхание замедляется, Зак прижимается своей раскаленной щекой к моей влажной груди. Его каштановые волосы слиплись от пота, его голые плечи покрыты веснушками, которые становятся мне такими же знакомыми, как свои собственные, и на его пухлых губах, покрасневших от поцелуев, играет мягкая улыбка.

Я прижимаюсь губами к его волосам.

– Я не позволю им приставать к тебе. Хорошо?

Он не спрашивает, кто «они». Ему и не нужно этого делать.

– Хорошо.

– Я серьезно. Они могут доставать меня сколько угодно, но, если тронут тебя, начнется война.

– Звучит строго.

– Я серьезно.

Его улыбка исчезает.

– Хорошо, – шепчет он. – Надеюсь, до этого не дойдет.

Я тоже надеюсь.

Просто не могу до конца в это поверить.

Я так благодарен за танцевальную репетицию.

Это определенно не то, о чем пятнадцатилетний Зак когда-либо мог подумать, не через миллион лет, но теперь я чертовски благодарен за нее. Я с Валерией в танцевальной студии на час раньше, чем все остальные, чтобы повторить свои движения для шоу до того, как придут остальные, чтобы разучить программу музыкального видео Overdrive. Так что сейчас только мы в этом огромном зеркальном пространстве.

Хотя это мне нужно. Потому что ранее я получил письмо.

– Хорошо, Зак, давай.

Начинается припев Yours, Mine, Ours, и я танцую изо всех сил.

Не думай об этом. Мысли возвращаются, несмотря на мои усилия. Я получаю признание, но песня все равно не моя. Это песня Galactic, но на ней будет мое имя, и теперь все будут думать, что я написал End ofEverything – сентиментальную, медленную балладу, которая даже отдаленно не похожа на ту музыку, которую я люблю слушать или писать.

Написание песен – моя стихия. И такое ощущение, что ее у меня отняли, как и мой внешний вид и стиль исполнения. Все движется слишком быстро, чтобы остановиться. Записываем завтра.

Стоп. Думай. Об этом.

Каждое движение я делаю вовремя, сильнее и быстрее, чем танцую обычно. Оказывается, разочарование – это адский мотиватор. Я заканчиваю волной телом, последним движением программы. Я закончил и тяжело дышу, чтобы восстановить дыхание.

– Идеально! – восклицает Вэл, давая мне «пять». – Чувак, это было просто идеально.

Я кладу руки на бедра и пытаюсь вдохнуть столь необходимый мне воздух.

– Правда?

– Если ты повторишь это на сцене, то вызовешь у всех восторг.

Я улыбаюсь.

Я достаю свою бутылку с водой. Может быть, я слишком остро реагирую на песню. Это всего лишь один трек, и кто знает, может быть, он станет началом чего-то. Джефф сказал, что они хотят, чтобы я больше участвовал в написании текстов. Это шанс.

Вэл говорит:

– Сейчас вернусь! – и уходит, оставляя меня одного.

В помещении тихо. Майкой вытираю пот с лица, а затем проверяю телефон. Вот черт, мы задержались на десять минут. Должно быть, остальные нас ждут.

Приходит сообщение от Рубена.

Я еще не рассказал ему о письме. Не нашел подходящего момента. Слышу, как открывается дверь, останавливая меня на полпути.

Входят Рубен и Энджел. Рубен одет в футбольное джерси, которое открывает его руки, черные тренировочные штаны и до скрипа чистые кроссовки Nike. Мир останавливается.

Он должен носить только это.

– Привет, – говорит он, мило машет рукой и приподнимает голову.

Я хочу побежать к нему, сжать в объятиях и поцеловать. Не уверен, есть ли в этом зале камеры, поэтому не стал. Хотя это сложно, потому что Рубен в спортивной одежде… черт. Вот черт. Не знаю, как ему удается быть еще сексуальнее, но он находит способы. Серьезно, когда его руки стали такими? Когда он начал заставлять меня испытывать такие чувства?