Эрин прочищает горло.
– Прости, – говорит девушка, и мы выстраиваемся для фото. Камера щелкает, и она покидает сцену. – Так приятно познакомиться с вами!
– И нам тоже!
Я знаю, что Эрин отругает меня за то, что только что произошло. Уделив ей так много времени, я создал прецедент, согласно которому любой другой человек на встрече будет ожидать такого же внимания. А этого у нас быть не может, потому что сегодня у нас шоу, а это значит, что через час мы должны быть на стадионе. Так что люди будут расстроены, а расстроенные фанаты – расстроенный
Я все понимаю. И злить Эрин мне страшно.
Просто не уверен, что сделал что-то не так.
– Следующий вопрос, мальчики, касается романтики внутри группы!
Как только это слово слетает с губ нашего интервьюера Элизы, время останавливается. Рядом с ней ее очень светловолосый коллега Мориц складывает руки, явно стремясь увидеть, к чему все идет.
Мы в
– Уверена, вы знаете, что группы получают свою долю шипперинга и слухов…
Этого не может быть.
– И наши читатели хотят знать правду!
Мы, конечно же, будем все отрицать. Но откуда они узнали? Кто-то что-то слил? Или мы промахнулись? Я мельком смотрю на Эрин, которая лихорадочно печатает на своем iPad с бледным лицом.
– Вы знакомы с термином «Энджон»? – заканчивает Элиза.
Я чрезвычайно рад, что эти кадры не попадут в открытый доступ, потому что почти уверен, что выражение моего лица только что слишком явно изменилось от испуганного до недоуменного.
Джон, который сидит справа от меня, смеется.
– Ах, видел несколько комментариев об этом.
Энджел с мешками под глазами, который на протяжении всего интервью сидел ссутулившись, впервые за час оживился.
– У нас есть название парочки? Почему мне об этом не сказали?
Джон поднимает палец и указывает на интервьюеров.
– Погодите, это не под запись. – Затем он наклоняет голову и поворачивается к Энджелу. – Комментарии с этим хештегом есть под каждым групповым фото. Почему ты ни на что не обращаешь внимания?
– Я думал, есть какой-то парень по имени Энджон, от которого несколько людей сходили с ума! Думал, они хотят, чтобы он присоединился к группе или что-то типа того.
– О, так, по сути, ты думал, что это не о тебе, поэтому ты и не обращал на это внимание?
– Да, именно так, спасибо.
Джон одаривает его длинной натянутой улыбкой, быстро моргает, затем поворачивается обратно к интервьюерам.
– Хорошо, мы готовы ответить. Мы…
– Нет, вы не будете отвечать, – перебивает Эрин, размахивая своим iPad.
Она подходит к Элизе и Морицу.
– Вот. Ваш журнал письменно согласился с этим списком заблокированных тем. Этот вопрос запрещен.
Элиза невозмутима.
– Нам сказали, что запрещены любые вопросы о Заке и Рубене и романтических отношениях. Нам не дали никаких указаний относительно Джона и Энджела.
Я смотрю на остальных. Зак съежился на своем месте, возясь с молнией на своей кожаной куртке. Все, что я хочу сделать, это протянуть руку через Джона и Энджела и взять его за руку – или, по крайней мере, сжать его руку – но три фута между нами могут быть океаном для всего, что нам разрешено делать за пределами гостиничных номеров.
– Очевидно, что любые вопросы о романтических отношениях внутри группы будут способствовать онлайн-спекуляциям, хотя…
– Не совсем понимаю, о чем вы, – отвечает Элиза и невинно пожимает плечами. – Я не понимаю.
– Серьезно, «Энджон»? – шепчет Энджел и потирает ладонью глаза, чтобы проснуться.
Он выглядит так, будто он идет на поправку после особенно тяжелого приступа гриппа.
– Наверное, мы самые сексуальные, но все же. Почему они шипперят именно нас? Джон католик!
Джон вздыхает.
– Более чем уверен, что ты можешь быть и католиком, и геем, Энджел.
Энджел с подозрением смотрит на Джона.
– Дружок, ты пытаешься мне что-то сказать?
– Нет!
Теперь и Мориц ринулся в бой.
– Если вы спросите меня, то я считаю, что было бы неплохо сосредоточиться на Энджоне, – говорит он. – Это может отвлечь внимание от других мальчиков, не так ли?
– Тебя никто не спрашивал, – отрезает Эрин.
– Почему они вообще спрашивают о шипперинге? – спрашивает Зак нервным шепотом. – Нам никогда не задавали таких вопросов.
– Да, но если вопросы о романе внутри группы запретят, будет совершенно очевидно почему, – бормочу я.
Зак бледнеет.
– Ну и что, что все узнают? Какого черта? Я даже маме не сказал, я не…
Я наклоняюсь вперед, насколько могу, нарушая личное пространство Джона.
– Эй, дыши. Все нормально. Они не знают. И они никому не скажут, потому что их засудят. Вопрос о моей сексуальности был заблокирован с самого начала, и публика до сих пор думает, что я натурал.
