Она могла жить без Шерлока. Она все также ходила на работу, смеялась с друзьями, помогала Майкрофту и Грэгу в расследованиях, по понедельникам встречалась с Молли, ходила в боулинг с Джоном и Мэри, смотрела фильмы с миссис Хадсон, встречала Рождество и Пасху, посещала церковь (неизменно ставя свечку за здравие Шерлока), писала сейчас вторую докторскую, сочиняла песни и стихи, вела переписку с раскаявшимся Хидстоуном. Однако она неизменно жалела лишь об одном.
Она так и не сказала Шерлоку о своих чувствах.
В голове день за днем била фраза, услышанная ею много лет назад в каком-то фильме: «Сегодня нет времени, завтра не будет сил, а послезавтра — не будет нас. Ничего не откладывайте, живите сейчас». Холмс мог взбеситься, прервать с ней общение, попросить съехать с Бейкер-стрит и просто исчезнуть из ее судьбы, но она бы продолжала жить, зная, что он в курсе. И даже сейчас, когда он был бог весть где, возможно, ей было бы легче ждать знак — пусть он и был бы чем-то вроде короткого сообщения, пришедшего на ее телефон в особенно тихий вечер.
Софи знала, что любить человека годами — это не умаление себя, не старомодность, не слабость и не анти-феминизм. [3] О ее настоящем чувстве не знал никто — она всегда отрицала слова журналистов и качала головой на немые вопросы друзей. Ее попрекали в патриархальности, но, бог свидетель, с ней нужно было бороться самим обвинителям, а не ей. На бездарные уколы она неизменно улыбалась и повторяла давно заученную фразу: «Почитайте Чехова».
Софи положила руки на клавиатуру, мысленно выбирая произведения. У нее было еще много сил и веры, а потому она выдавливала на людях улыбку и ждала. Она знала, что может произойти все, что угодно, что никто не мог знать, как все обернется, но в ее голове жила мысль, когда-то брошенная Шерлоком на бегу: «Если вступаешь в игру, боясь проиграть, то не надейся на выигрыш».
Она не боялась. Как бы тяжело ни было, как бы мир вокруг нее не сопротивлялся — она не могла проиграть в этой игре с самой собой.
Софи начала играть вступление, растворяя свои мысли в потоке музыки, и запела на русском — языке, который неизменно давал ей силу: [4]
Незамысловатая мелодия лилась, уводя сознание далеко от этой комнаты и насущных проблем. Софи пела, снова чувствуя себя не тридцатиоднолетней женщиной, а девочкой, верящей в любовь и хэппи-энды:
Отдавшись мелодии, она не услышала, как внизу хлопнула входная дверь, и миссис Хадсон с кем-то тихо заговорила в прихожей. Конан Дойл перешла к припеву:
Джон Ватсон поднял голову вверх, прислушиваясь, и посмотрел на домовладелицу, на глаза которой накатывались слезы. Они не могли понять слов песни, но интонация в голосе исполнительницы говорила сама за себя. В гостиной начался проигрыш.
Доктор приобнял миссис Хадсон, и та несколько раз коротко кивнула, будто соглашаясь с безысходностью их положения.
Конан Дойл, доиграв куплет и выдохнув, снова вернулась к припеву:
Сделав паузу, Софи заиграла медленнее, четко проговаривая каждое слово:
Девушка покачала головой, чувствуя, как с сердца спадает ледяная корка, как и всегда, когда она пела:
