В задачу Анны входило убирать пятнадцать комнат и часть коридора. Но каких комнат! В каждой, как говорится, ни пройти, ни проехать: столы, верстаки, колбы, банки чуть ли не в человеческий рост, другие причудливые емкости, исписанные химическими знаками и формулами. Анна надевала сатиновый темно-синий халат, брала ведро воды, специальную мягкую щетку, чтобы сметать отходы с тисков и верстаков, большую тряпку с лентяйкой и начинала уборку. Мусор и отходы из корзинок с полиэтиленовым основанием, стоявших у рабочих мест, ссыпала в широкие, из плотной ткани, мешки. Таскать эти мешки для Анны было тяжело, к тому же и далеко: все отходы сваливали в металлические контейнеры, находившиеся за главной территорией университета, почти у самого берега Оки, круто изломанного и местами заросшего диким кустарником. Уборка, как правило, производилась рано утром и длилась обычно около двух часов. Но эти два часа приходилось так резво и напряженно трудиться, что потом ужасно болело все тело, и вечером, когда Анна возвращалась домой со своей основной работы — из библиотеки, она больше уже ничего не могла делать и, поужинав, как подрубленная валилась в постель и сразу засыпала. Андрей в этих случаях искренне жалел жену, трогательно оберегал ее сон, категорически запретив дочери шуметь и приглашать подруг в гости. Он знал, как уставала Анна, видел сам, когда приходил ей помочь, как, убрав половину комнат, она, запыхавшись, отдыхала стоя, прислонясь к столу и опираясь на укрепленные на нем тиски, окрашенные почему-то в белый цвет. Щеки ее пылали от румянца, глаза блестели. Андрей, приходивший в черных очках, чтобы отнести тяжелые мешки и высыпать содержимое их в контейнеры, всегда в таких случаях невольно думал о том, что в народе не зря говорят про золото, которое блестит везде. Одухотворенно чистая, Анна трогала его до слез. И много раз впоследствии, вспомнив Анну такой, Андрей утишал свои порывы сделать решительный шаг к разрыву с ней. За мебелью, импортной, шикарной, он всегда видел ту прежнюю Анну в коротеньком сатиновом халатике, широко распахнутом на груди, облокотившуюся на окрашенные в белый цвет тиски, еще молодую, красивую, какой ей уже никогда больше не быть.
Андрей где-то слышал или читал, будто Чехов на прогулке с кем-то сказал, что иногда и в хорошей обстановке в голову может прийти такое, о чем будет стыдно сказать вслух. Сегодня, лежа рядом с Полиной в далеком от его родного дома городе, он думал о том, что у него слишком много хорошего. А это добром не кончается. Андрей с ужасом представил, что было бы, если бы Полина, проснувшись, догадалась, подсознательно поняла, о чем сейчас его тайные воспоминания. Наверное, без рассуждений прогнала бы его с глаз долой.
Словно почувствовав, что Андрей думает о ней, Полина повернулась к нему, обняла его левой рукой и глубоко вздохнула. Андрей испугался, что она проснется и ненароком спросит, почему он не спит, о чем или о ком думает? К тому же ему стало очень неудобно лежать. Напрягшись, он с величайшей осторожностью начал освобождаться от Полининых объятий, а главное — от прекрасной, с гладкой нежной кожей ноги ее, сдавившей низ его живота. Когда это удалось. Андрей с облегчением вдохнул и принялся считать до двух тысяч, стараясь побыстрее заснуть, чтобы ни о чем, тем более об Анне, больше не вспоминать.
На другой день погода выдалась как по заказу, что, впрочем, не было удивительным, потому что, по статистике, в этом городе вообще большинство дней в году хорошие, солнечные. До усталости втроем ходили по городу, ели мороженое, обедали в ресторане, потом специально для Алешки побывали на аттракционах и так до самого вечера, когда Алешка, привыкнув к отцу, так и уснул у него на руках, положив свою пушистую головку ему на плечо.
Каким-то сказочным мигом пролетели для Андрея три дня командировки, а на четвертый, получив на руки больничный, который ему устроила Полина, он дал две телеграммы одного содержания: «Заболел тчк. Задержусь семь дней тчк. Лопатьев тчк».
На всю жизнь в памяти Андрея сохранилась эта поездка, ее неповторимые дни, когда, почти не расставаясь, больше на руках он носил по городу своего сына Алешку, бережно прижимая его к груди, как самое дорогое, что есть у него на свете.
