Он не стал дожидаться дежурного трамвая и намеренно неторопливо отправился пешком, глубоко, всей грудью вдыхая прохладный и влажный воздух. И думал, думал о предстоящем обсуждении на парткоме. В том, что придется несладко, он не сомневался. Кое-кто наверняка попытается свести старые счеты, топтать будут, прикрываясь как щитом моральным кодексом, правилами общежития, нормами и обязанностями… Неужели же он и в самом деле морально разложившийся человек? Преступник, которого нужно без пощады загнать в угол? Неужели за то, что есть у него сын Алешка, требуется уничтожать, давить, мять, чтобы больше уже никогда не поднялся? А дома, потом, после заседания, когда молва поползет изо всех углов как едкий дым, — что тогда скажут дома? Что решат? Им ведь тоже отмахнуться от него не так-то просто: сколько вместе прожито, выстрадано. Наверное, все взвесят, обсудят. Свои все-таки люди. Хотя, конечно, и взрослые. Дело их, как решать. Одно ясно: все решения о нем, определение линии поведения по отношению к нему на будущее, все акты о делах и жизни Андрея Лопатьева — это будет завтра. Потом. И еще потом. «Глупые люди, — подумал Андрей с неожиданным спокойствием, смешанным с тихой печалью, — они забыли об одном — о главном судье Лопатьева, о самом Андрее Лопатьеве. Если всевышний судья — бог, то на земле человек — сам главный судья себе. И я могу сейчас опередить всех. Вот и мост, который устал от людей, одряхлел от времени. До середины его всего полтысячи с небольшим шагов, полтысячи. Пятьсот шестьдесят, точнее. И на мосту почти безлюдно. А пройду разок-другой — вообще никого не будет».
В голове у Андрея зашумело, застучало, сдавило больно виски. Он понимал, что снисхождения, тем более прощения, ему завтра не будет, и был готов к этому. Но не мог смириться с тем, что его чувства, его отношения с Полиной, его радость и гордость за сына Алешку выставят на всеобщее обозрение, будут обсуждать и осуждать, планомерно, расчетливо, а потом столкнут под ноги и растопчут то, что ему так дорого, незаменимо и уже, быть может, невозвратно потеряно…
На мосту — никого. Еще тысяча сто двадцать шесть шагов позади. Андрей прошел взад-вперед уже раз пять. И все думал, думал, напряженно и лихорадочно, словно в исступлении, и с жутким чувством, аж волосы вставали дыбом, глядел туда, вниз, где текла Ока, неся свои воды великой реке России — Волге. Там, в черном отблеске фонарей. Андрей видел конец своих страданий.
С реки тянуло холодом. На мосту гулял ветер, рычал, свистел, злобно ударял в перила. А когда он затихал, река тоже успокаивалась, лишь покачивались на воде отражения огней, да небо смеялось звездами над людской суетой. Но человек не звезда. Он песчинка, которую отшлифовывают и природа и общество, сформированное природой, борьбой с ней. Человека всю жизнь шлифуют. Обтачивают. Создают из него этакий идеал разумного существа на планете, идеал личности, которая всегда что-то должна. А зачем? Зачем вся эта суета? Хочу быть просто человеком. Без красной книжки в кармане.
Андрей продрог. Его трясло как в лихорадке. «И вода холодная, — подумал он. — Это даже хорошо. Сразу судорогой сведет ноги — и все. Конец». Он нагнулся и посмотрел вниз: свет фонарей, растворяясь в воде, колыхался, словно подмигивая ему, манил его туда, в холод и тьму. И тут Андрею показалось, что его все время кто-то подталкивает вниз, словно подсказывает решение. Этот кто-то постоянно был рядом, но чуть в сторонке и гнусно нашептывал, гнул свое, дурманил Андрею голову, мутил сознание. Он даже обернулся невольно, но никого не обнаружил рядом, хотя смотрел внимательно. А мысль продолжала звать настойчиво: туда, вниз, туда, вниз — и все. Все кончится. Будто кто, оставаясь невидимым, нашептывал ее Андрею.
Всю жизнь Лопатьев не выносил, когда на него пытались давить: решения он всегда старался принимать самостоятельно, по собственной воле. И теперь все в нем воспротивилось этому навязчивому, услужливо-настойчивому воздействию. Он решил еще раз пройти по мосту, сделать еще тысячу сто двадцать шесть шагов. В шестой раз. Вот опять середина моста. Самое высокое место, около тринадцатого столба. Чертова дюжина. И вокруг никого. И транспорт не ходит. Безлюдно и гулко. Все в гуле. Тишина всегда гулкая, звенящая, до боли в голове. Материя ни на минуту не прекращает своего существования, она всегда в движении.
