Кабинет партийного бюро находился на втором этаже, в большой, метров двадцати пяти, комнате, соседствующей с красным уголком, за черной, обшитой дерматином дверью с никелированной табличкой «Партбюро». Андрей бывал здесь не раз то в связи с выборами, то по делам общества «Знание», в котором он числился лектором по вопросам научно-технического прогресса. И беседовали с ним здесь всегда как с равным. Сегодня другое дело: сегодня моральный облик Андрея Лопатьева — второй вопрос повестки дня заседания бюро. Своего рода подсудимый. Как ни крутись — назвать иначе нельзя. Весь день до начала заседания Андрей пытался представить себе его ход. Вот дожил, достукался. И хотя в объявлении по второму вопросу написано лишь два слова — «Персональное дело», все в коллективе уже знали, что обсуждать будут Лопатьева за аморалку, за то, что завел на стороне любовницу и заимел от нее сына. Одним словом, у человека появилось две семьи. «И не подумаешь, — рассуждали иные, — что этот тихоня Лопатьев докатился до такого. Две жены. Две семьи. Два ребенка». Весь день эта тема занимала главное место в любых возникавших по поводу и без повода разговорах. Андрей знал, догадывался об этом и старался не выходить лишний раз из своего кабинета. Сотрудники отдела сочувствовали ему и пытались с пустяковыми вопросами ему не надоедать, а если он сам за чем-либо обращался к ним, то умело вовлекали его в решение массы наболевших проблем. Андрей заметил это и оценил. И все же весь этот ужасный день он чувствовал, как предательски горят щеки, как при обращении к нему коллеги избегают смотреть ему в глаза. Были среди шапочно знакомых в основном по общественным делам и такие, кто с интересом заводил разговор о бюро, бесхитростно спрашивал: «Андрей, ты что, и в самом деле завел две семьи?» — «А тебе это важно?» — вспыхивал в ответ Лопатьев. «Нет. Но все-таки. Такое в наше время не часто встретишь. Смелый ты человек…»
А что пришлось выдержать перед бюро дома, когда он вернулся под утро поседевший, осунувшийся, с желанием наконец-то честно и откровенно рассказать обо всем Анне! Она, как показалось ему, была готова к этому: встретила его тихая, убитая горем, его душевными переживаниями, хотя наверняка еще не знала существа дела. Выждав, когда ушла на практику Светланка. Лопатьев, сидя на диване и обхватив голову руками, сказал:
— Анна, я хочу тебе кое-что сообщить.
Такое чуть ли не официальное обращение, а не привычное Аня, Анюта насторожило жену, и моментально, на глазах, из притихшей, родной и близкой она превратилась в подобравшуюся, словно зверек перед прыжком, неприступную, колючую и чужую.
— Ну говори, что там у тебя? — В глазах ее была напряженная настороженность и даже больше — злость. Конечно же, она предполагала, что за этим «кое-что сообщить» хорошего ожидать не следует. И еще раз напомнила: — Я слушаю. Говори.
— У меня… Я… Понимаешь, сын растет… Алешка…
— Где это у тебя? — нереально буднично уточнила Анна.
— Там… Ну, понимаешь, в отпуске… Встретил женщину… И вот — Алешка…
— Давно? — зачем-то спросила она.
— Да. Восемь лет назад.
— Господи, за что мне такое… — не выдержала Анна. — Я давно чувствовала, что у тебя кто-то есть. «Что-то ты, Аня, похудела»… — с гневом передразнила она мужа.
— Ну разве в этом дело? — виновато перебил ее Андрей.
— И в этом тоже. Значит, тощая жена надоела. К другой пошел, к полной. Я тебе жизнь отдала, негодяй! Забыл, видимо, благодаря кому аспирантуру кончил. Ведь бросил бы, бросил. И только я, дура, была категорически против. Успокаивала тебя. Уговаривала как путного не делать этого. Дескать, пока молодые, перебьемся, выдюжим как-нибудь. Зато потом легче станет. Вот чем мои страдания обернулись: для нее учила. Рук своих не жалела. Здоровьем своим не дорожила. И вот получила за все благодарность: сын, видите ли, у него растет. — Анна передохнула и резко бросила, как отрезала: — Ну и катись к ней! Лети к сыну, а дочь бросай. Куда память подевалась. Вспомни, как сам рос без отца?
Лицо Анны покраснело от гнева, глаза лихорадочно блестели. Она быстро осмотрелась по сторонам, словно что-то отыскивая. И вдруг, распахнув дверки книжного шкафа, начала швырять в мужа книгами, крушить заведенный им на полках порядок, приговаривая:
— На, предатель! Иуда! За все мои муки. За все страдания. Иуда… скотина!
Андрей не знал, как воспримет его сообщение об Алешке Анна, однако, что она поведет себя так, не предполагал. Увертываясь от летящих в него книг, он вскочил с дивана, схватил Анну за руку.
— Перестань! Книги-то тут при чем?
Анна пыталась вырваться, дергалась, кусалась, пинала его ногами. Андрей крепко держал жену, и ему было стыдно и до боли жалко ее.
А распалившаяся Анна продолжала кричать зло, негодующе:
— Пусти, предатель! Оборотень! Не прикасайся ко мне! — Она заплакала. И уже сквозь слезы причитала: — Уйди с глаз моих долой! Видеть тебя, иуда, не могу! Уезжай, чтобы духа твоего здесь не было. Отольются тебе еще мои слезы…
